Неточные совпадения
В несколько часов Козявочка узнала решительно все, именно:
что, кроме солнышка, синего неба
и зеленой травки, есть еще сердитые шмели, серьезные червячки
и разные колючки на цветах. Одним словом, получилось большое огорчение. Козявочка даже обиделась. Помилуйте, она была уверена,
что все принадлежит ей
и создано для нее, а тут другие то
же самое думают. Нет, что-то не так… Не может этого быть.
—
Что же это такое? — удивлялась Козявочка. — Это уж совсем ни на
что не похоже… Так
и жить нельзя. У, какие гадкие!..
— Тебе
что нужно, приятель? — заворчал Миша
и тоже начал сердиться. — Как
же, только расположился отдохнуть, а тут какой-то негодяй пищит.
— А не знаю, братцы… Сильно струсил, когда я ему сказал,
что съем, если не уйдет. Ведь я шутить не люблю, а так прямо
и сказал: съем. Боюсь, как бы он не околел со страху, пока я к вам летаю…
Что же, сам виноват!
— Ты это
что же, Яша, делаешь-то? Ведь этак можно
и до смерти убить…
— Подавись ты моим червяком! — бранился Воробей Воробеич. — Я другого себе выкопаю… А обидно то,
что Ерш Ершович обманул меня
и надо мной
же еще смеется. А я его к себе на крышу звал… Хорош приятель, нечего сказать! Вот
и трубочист Яша то
же скажет… Мы с ним тоже дружно живем
и даже вместе закусываем иногда: он ест — я крошки подбираю.
— Вот смотрите:
что это такое? Это — хлеб. Я его заработал,
и я его съем; съем
и водицей запью. Так? Значит, пообедаю
и никого не обижу. Рыба
и птица тоже хотят пообедать… У вас, значит, своя пища! Зачем
же ссориться? Воробей Воробеич откопал червячка, значит, он его заработал,
и, значит, червяк — его…
Но на следующий день повторилось то
же самое. Из благоразумных мух остались целыми только самые благоразумные. Но Паша находила,
что слишком много
и таких, самых благоразумных.
Что же тут отличного, посудите сами. Если бы у людей были такие
же крылья, как у мух,
и если бы поставить мухоловки величиной с дом, то они тпопадались бы точно так
же… Наша Муха, наученная горьким опытом даже самых благоразумных мух, перестала совсем верить людям. Они только кажутся добрыми, эти люди, а в сущности только тем
и занимаются,
что всю жизнь обманывают доверчивых бедных мух. О, это самое хитрое
и злое животное, если говорить правду!..
— Нет, я не верю, — говорила наша Муха. — Ничему не верю… Если уж солнце обманывает, то кому
же и чему можно верить?
— Господи, как
же вы не хотите понять,
что я совершенно одна
и что мне очень скучно? — пищала она каждому. — Вы даже
и летать не умеете, а поэтому не знаете,
что такое скука. Хоть бы кто-нибудь поиграл со мной… Да нет, куда вам?
Что может быть неповоротливее
и неуклюжее человека? Самая безобразная тварь, какую я когда-нибудь встречала…
Что же это такое? Это уж прямое оскорбление. Ее, кажется,
и за муху перестали считать. «Пусть поживет», — скажите, какое сделали одолжение! А если мне скучно! А если я, может быть,
и жить совсем не хочу? Вот не хочу —
и все тут.
Канарейка сразу ободрилась
и полетела вместе с Вороной.
Что же, гнездо отличное, если бы еще сухарик да сахару кусочек…
— Вот то-то
и есть. Держат
же попугаев в клетках, ухаживают за ними, а
чем попугай лучше меня?.. Так, самая глупая птица. Только
и знает,
что орать да бормотать, а никто понять не может, о
чем бормочет. Не правда ли?
—
Что же из того,
что идет дождь? — удивлялась она. — Идет, идет
и перестанет.
Вороне делалось даже обидно. Какая
же это птица, если
и дождя,
и ветра,
и холода боится? Ведь так
и жить нельзя на белом свете. Она опять стала сомневаться,
что уж птица ли эта Канарейка. Наверно, только притворяется птицей…
Поголодав дня два, Канарейка пришла в отчаяние.
Что же дальше-то будет?.. Этак можно
и с голоду помереть…
— Кто
же этого не видит? У него на лице написано: глупый гусак,
и больше ничего. Да… Но Гусак еще ничего, — разве можно сердиться на глупую птицу? А вот Петух, простой самый петух…
Что он кричал про меня третьего дня?
И еще как кричал — все соседи слышали. Он, кажется, назвал меня даже очень глупым… Что-то в этом роде вообще.
Все болтали, кому
что приходило в голову. Догадкам
и предположениям не было конца. Молчал один Индюк.
Что же, пусть болтают другие, а он послушает чужие глупости. Птицы долго галдели, кричали
и спорили, пока кто-то не крикнул...
— Кто
же не знает,
что ты самая умная птица!.. — ответили все хором. — Так
и говорят: умен, как индюк.
—
Что же, я согласен… — заявил Гусак. — Еще будет лучше, если я вцеплюсь в его щетину сзади, а вы, Петух, будете его клевать прямо в морду… Так, господа? Кто умнее, сейчас
и будет видно.
—
Что же мне делать, если у меня такой вспыльчивый характер! — оправдывалось Молочко. — Я
и само не радо, когда сержусь. А тут еще Кашка постоянно хвастает: «Я — Кашка, я — Кашка, я — Кашка…» Сидит у себя в кастрюльке
и ворчит; ну я
и рассержусь.
— Вот
что, господа… Ссориться вообще нехорошо. Да. Выберите меня мировым судьей,
и я сейчас
же разберу ваше дело…
Все весело засмеялись. Молчали только одни Розы. Они считали себя обиженными. Кто
же не знает,
что царица всех цветов — одна Роза, нежная, благоухающая, чудная?
И вдруг какая-то Гвоздика называет себя царицей… Это ни на
что не похоже. Наконец одна Роза рассердилась, сделалась совсем пунцовой
и проговорила...
— А
чем же мы виноваты,
что нам холодно расти прямо в поле? — жаловались душистые кудрявые Левкои
и Гиацинты. — Мы здесь только гости, а наша родина далеко, там, где так тепло
и совсем не бывает зимы. Ах как там хорошо,
и мы постоянно тоскуем по своей милой родине… У вас, на севере, так холодно. Нас Аленушка тоже любит,
и даже очень…
Неточные совпадения
Анна Андреевна.
Что тут пишет он мне в записке? (Читает.)«Спешу тебя уведомить, душенька,
что состояние мое было весьма печальное, но, уповая на милосердие божие, за два соленые огурца особенно
и полпорции икры рубль двадцать пять копеек…» (Останавливается.)Я ничего не понимаю: к
чему же тут соленые огурцы
и икра?
Городничий (дрожа).По неопытности, ей-богу по неопытности. Недостаточность состояния… Сами извольте посудить: казенного жалованья не хватает даже на чай
и сахар. Если ж
и были какие взятки, то самая малость: к столу что-нибудь да на пару платья.
Что же до унтер-офицерской вдовы, занимающейся купечеством, которую я будто бы высек, то это клевета, ей-богу клевета. Это выдумали злодеи мои; это такой народ,
что на жизнь мою готовы покуситься.
Хлестаков. Да к
чему же говорить? я
и без того их знаю.
Городничий. Я здесь напишу. (Пишет
и в то
же время говорит про себя.)А вот посмотрим, как пойдет дело после фриштика да бутылки толстобрюшки! Да есть у нас губернская мадера: неказиста на вид, а слона повалит с ног. Только бы мне узнать,
что он такое
и в какой мере нужно его опасаться. (Написавши, отдает Добчинскому, который подходит к двери, но в это время дверь обрывается
и подслушивавший с другой стороны Бобчинский летит вместе с нею на сцену. Все издают восклицания. Бобчинский подымается.)
Городничий.
И не рад,
что напоил. Ну
что, если хоть одна половина из того,
что он говорил, правда? (Задумывается.)Да как
же и не быть правде? Подгулявши, человек все несет наружу:
что на сердце, то
и на языке. Конечно, прилгнул немного; да ведь не прилгнувши не говорится никакая речь. С министрами играет
и во дворец ездит… Так вот, право,
чем больше думаешь… черт его знает, не знаешь,
что и делается в голове; просто как будто или стоишь на какой-нибудь колокольне, или тебя хотят повесить.