Неточные совпадения
Другой при
герцоге был тот самый молодой адъютант, с которым Фебуфис держал свое пари о «завтра и послезавтра».
Экипаж, в котором ехали Фебуфис и адъютант, с разрешения
герцога остался здесь до утра, когда оба путешественника были уложены в коляску и, удаляясь, должны были долго слышать вслед за собою нетрезвые крики
друзей, смешивавших имена Луки Кранаха с именем Фебуфиса и имя
герцога с именем Иоанна Великодушного. Более всех шумел Пик.
Да! узнайте же, мои
друзья, что я себе наметил место, и теперь приспело время выслать мне мои вещи, но не на мое имя, а на имя (
Герцога, так как я, как
друг его, отправляюсь с ним в его страну…
Для начала он, разумеется, описывал в них только свою встречу с Фебуфисом и как они оба в первую же ночь «напились по-старинному, вспоминая всех далеких оставшихся в Риме
друзей», а потом писал о столице
герцога, о ее дорого стоящих, но не очень важных по монтировке музеях, о состоянии искусства, о его технике и направлении и о предъявляемых к нему здесь требованиях.
Конечно, теперь они виделись реже и беседовали при
других условиях, но все-таки положение Фебуфиса было прекрасное и возбуждало зависть в местном обществе, и особенно среди приближенных
герцога.
Когда
герцог посещал его мастерскую, он в самом деле говорил не об одном искусстве, а и о многом
другом, о чем не все смели надеяться иметь с ним беседы.
Герцог тотчас заметил это и сказал ему: «Ты не в своей компании» — и предложил ему выписать к себе кого-нибудь из его римских
друзей, причем сам же и назвал Пика.
Работать
друзья могли только по заказам
герцога, и он же был и ценителем их произведений.
По герцогскому приказу Фебуфис начал записывать огромное полотно, на котором хотел воспроизвести сюжет еще более величественный и смелый, чем сюжет Каульбаха, — сюжет, «где человеческие характеры были бы выражены в борьбе с силой стихии», — поместив там и себя и
других, и, вместо поражения Каульбаху, воспроизвел какое-то смешение псевдоклассицизма с псевдонатурализмом. В Европе он этим не удивил никого, но
герцогу угодил как нельзя более.
— Конечно, нет. С этим начертанием
герцога она отныне составляет достояние истории… Она исторический документ, который переживет нас и будет храниться века в архиве, но вы, вместо этой бумаги, получите
другую, и вот она.
Негоциант ничего не определил дочери, но можно было думать, что он даст большое приданое, а
герцог, который «любил награждать», конечно, доставит многосторонние
другие выгоды, — вышло, однако, так, что все это было вдруг испорчено на первых порах.
Неточные совпадения
Он выступал кандидатом рядом с
другим радикальным кандидатом, светским человеком, сыном
герцога Бедфордского, одного из самых богатых лордов, которому тогда принадлежали в Лондоне целые кварталы.
Семидесятитысячный корпус
герцога Брауншвейгского пошел из Магдебурга на Веймар и Эрфурт,
другой корпус, под начальством принца Гогенлоэ, пошел на Саксонию, взяв здесь 20 000 саксонцев и отправился через Эйзенах до конца Тюрингенского леса, чтобы увлечь также курфюрста Гессен-Кассельского.
Полковник Манштейн бросился на
герцога и держал его, пока не вошли в комнату гренадеры. Они схватили его, а так как он, в одном белье, вырываясь, бил их кулаками и кричал благим матом, то они принуждены были заткнуть ему рот носовым платком, а внеся в приемную, связать. Регента посадили в карету фельдмаршала Миниха с одним из караульных офицеров. Солдаты окружили карету. Таким образом, пленник был доставлен в Зимний дворец.
Другой отряд гренадер арестовал Бестужева.
Здесь Густав Бирон уже нашел своего брата,
герцога, арестованным со всем семейством и сам просидел под стражей до сумерек 9 ноября, когда к дворцовой гауптвахте подъехали два шлафвагена, из которых в одном поместилось все семейство
герцога Курляндского, отправлявшегося на ночлег в Александро-Невский монастырь, с тем чтобы на
другой день оттуда следовать в Шлиссельбург, а в
другой посадили Густава Бирона и увезли в Иван-город.
Накануне дня рокового происшествия в загородном доме княгини Полторацкой в городском театре, находившемся в то время у Летнего сада (в Петербурге в описываемую нами эпоху театров было два —
другой, переделанный из манежа
герцога Курляндского, находился у Казанской церкви), шла бывшая тогда репертуарной и собиравшая массу публики трагедия Сумарокова — «Хорев».