Неточные совпадения
— Нет, я говорю вам именно то, что и
хочу сказать:
герцог — хороший ценитель.
— Да, конечно. Это тоже интересно… Но
герцог вообще
хочет видеть все ваши работы.
— Да… Но все это не то! — перебил его
герцог. — Где же то?! Я
хочу видеть вашу голую женщину!
Только здесь теперь, в безмолвном соседстве этого отважного дикаря, я почувствовал, как я сам был потрясен и взволнован. С ним мне было несравненно приятнее, чем в важной свите, составленной из людей, которые сделались мне до того неприятны, что я не
хотел дышать с ними одним воздухом и решился на первой же остановке распроститься с
герцогом и уехать в Испанию или хоть в Америку…»
Герцог — испорченная, но крупная натура, и я
хочу быть полезен ему; его стала любить моя душа за его искренние порывы, свидетельствующие о несомненном благородстве его природы, испорченной более всего раболепною и льстивою средой.
Это произвело на всех действие магическое, а когда
герцог добавил, что он уверен, что кто любит его, тот будет любить и меня, то усилиям показать мне любовь не стало предела: все лица на меня просияли, и все сердца, казалось,
хотели выпрыгнуть ко мне на тарелку и смешаться с маленькими кусками особливым способом приготовленной молодой баранины. Мне говорили...
Это его так обидело, что он тотчас же
хотел бросить все и уехать в Рим, но вместо того, отечески прощенный
герцогом, тоже «без объяснений», почел эту неприятность за неважное и остался.
По герцогскому приказу Фебуфис начал записывать огромное полотно, на котором
хотел воспроизвести сюжет еще более величественный и смелый, чем сюжет Каульбаха, — сюжет, «где человеческие характеры были бы выражены в борьбе с силой стихии», — поместив там и себя и других, и, вместо поражения Каульбаху, воспроизвел какое-то смешение псевдоклассицизма с псевдонатурализмом. В Европе он этим не удивил никого, но
герцогу угодил как нельзя более.
— Они не
хотят видеть ничего, что явилось не у них; чужое их не трогает, — объяснял
герцогу Фебуфис.
Неточные совпадения
Грудь его разрывалась от досады, когда он помышлял, что властолюбие Бирона, шагая по трупам своих жертв, заносило уже ногу на высшую ступень в России.
Герцог имел свой двор, свою гвардию; иные, будто ошибкой, титуловали его высочеством, и он не сердился за эту ошибку; считали даже милостью допуск к его руке; императрица,
хотя выезжала и занималась делами, приметно гасла день ото дня, и любимец ее очищал уже себе место правителя.
Волынской вынул из урны свернутую бумажку и прочел: «Берегитесь! все ваши гости лазутчики Бирона, выучившие роль ваших друзей и приехавшие к вам под именами их. Они
хотят втереться к вам в кабинет. Не оскорбляйте рыцаря: это брат
герцога».
— Управься мне с доносчиками, как
хочешь, лишь бы концы в воду, — сказал
герцог и вынул из бюро несколько листов, которые и отдал Липману вместе с подлинным доносом Горденки. — Вот тебе бланки на их судьбу! Выбрав нужное для себя, сожги бумагу. — Потом прибавил он благосклонно: — Ты сделал мне ныне подарок, и я у тебя в долгу. Твой племянник пожалован в кабинет-секретари: объяви ему это и прибавь, что на первое обзаведение в этом звании дарю ему пару коней с моей конюшни и приличный экипаж.
Улыбкою встретил
герцог пришедших, просил их садиться, бросил на пажа ужасный взгляд, которым, казалось,
хотел его съесть, потом опять с улыбкою сказал, обратясь к Волынскому:
Эта записка имела свое действие. Она смутила, испугала
герцога грозною неожиданностию, как внезапный крик петуха пугает льва, положившего уже лапу на свою жертву, чтобы растерзать ее. Он решился не обнаруживать государыне обиды, нанесенной ему соперником, до благоприятного исполнения прежде начертанных планов. Надо было отделаться и от Горденки, который его так ужасно преследовал. Собираясь зарезать ближнего, разбойник
хотел прежде умыться.