Неточные совпадения
— А потому, честной боярин,
что, во-первых, ты для нас, мелких сошек, не пара; а во-вторых, ты моего мужа, а ее отца на пару лет будешь старше; а в-третьих, скажу тебе,
что на место твоих подлых женщин, на те
же пуховики, я свою дочь класть не намерена
и чести девству ее в твоей любови нисколько не вижу.
В сумерки этого
же самого дня, прежде
чем старик Байцуров успел проехать половину своего пути к городу
и жена его в сопровождении мамы-туркини такую
же часть своей дороги к селу Плодомасова, в плодомасовские области прибыл земский пристав.
«Он не хотел, чтобы она была моей женою, — промелькнуло в уме Плодомасова, — так я
же ее в другой чин сделаю.
Чем, да
и вправду, она лучше моих девок,
что я так смотрю на нее? Когда уж
и этот подьячий не сомневается,
что она, побывши в моем доме, теперь неправильная, а я отпущу ее так! а я дам посмеяться надо мною!»
Иди за мной
и смотри,
что я с ней за эти слова твои сделаю! — рявкнул боярин приставу
и потащил его, еле дышащего, вслед за собою в верхний этаж, где в той
же опочивальне молодая боярышня, кругленькая
и белая как свежая репочка, седела посреди широкой постели
и плакала, трогая горем своим
и старых мам
и нянь
и стоящих вокруг нее молодых сенных девушек.
Боярышня теперь стояла перед ним совсем одетая, во всем том наряде, в котором она пленила его в своем родительском доме. Слезы, недавно обильно лившиеся по ее лицу, теперь высохли,
и грустные, сухие глаза ее смотрели с выражением того бестрепетного спокойствия, вид которого так напереносен самоуправцам, потому
что он в одно
и то
же время
и смущает
и бесит их.
— Теперь
же, поп, я тебя пожалею, — сказал Плодомасов по окончании обряда. — Я тебя от беды уберег
и тебе обыскных припас. Давай книгу! Вот государынин драгун да этот другой воеводский посол (он указал на пристава) — они чужие люди,
и распишутся,
что боярышня со мной радостью
и охотою повенчалась.
Но
что же будет теперь? Запоет ли молодая боярыня, пригорюнившись: «Скучно, матушка, весною жить одной»? Нахлынут ли к ней, прослышав про ее вдовство, молодые бояре
и князья,
и положит ли она на чью-нибудь молодую грудь свое белое лицо, или запрядет Пенелопину пряжу
и станет исканьями женихов забавляться да тешиться?
— Для
чего же так: неужели в старые годы жениться лучше,
чем в молодые? А по-моему,
что лучше как в молодой век жениться да взять жену по мыслям
и по сердцу? В этом божий закон, да
и любовь сладка к поре да вовремя, а
что же в том радости, чтобы старым телом молодой век задавить? Злей этого обыка для жизни быть не может.
Застенчивый
и скромный ответ гвардейца нравился Марфе Андревне чрезвычайно; но она хотела удостовериться еще точнее,
что взлелеянное ею дитя ее действительно непогрешимо в своей чистоте,
и потому священник, отец Алексей, получил поручение узнать это ближе, а Алексею Никитичу ведено было тут
же вскоре после приезда говеть
и приобщаться.
— Говори! если холостой… Бог вас простит, но чтоб завтра
же у меня при всех тебя замуж просил.
Чего ты водишь глазами? Слышишь, перестань, тебе говорю: я не люблю, кто так страшно взглядывает. Иди,
и чтоб он завтра тебя замуж просил, а не то велю ему лоб забрить.
— Колет меня что-то, — отвечала она
и сейчас
же, обратясь к отцу Алексею, добавила: — Я замечаю,
что как будто простудилась, когда мы с тобой, отец Алексей, на току опыт молотили.
Марфа Андревна безотступно берегла девушку,
и когда той доходил седьмой месяц, Плодомасова сама собственными руками начала кроить свивальники, распашоночки
и шапочки. Они все это шили вдвоем у одного
и того
же окна, обыкновенно молча,
и обе думая об Алексее Никитиче. Разговоров у них почти никаких не было;
и Марфе Андревне это было нетрудно, потому
что она в тридцать лет одинокой или почти
что одинокой жизни привыкла к думе
и молчанью.
Марфа Андревна недолго стояла в своем наблюдательном созерцании: разбойники ее заметили
и сейчас
же одним ударом приклада сшибли ее с ног, бросили на пол
и тоже завязали ей рот. При ее глазах взламывали ее сундуки, забирали ее добро, вязали все это в узлы
и выкидывали за окно прямо на землю или передавали на веревках темным страшным людям, которые, как вороны, сидели на ветвях черной липы
и утаскивали все,
что им подавали.
В течение этого
же срока поправилась
и Марфа Андревна
и написала в Петербург сыну следующее послание: «Извещаю тебя, милый друг мой Алиошинька,
что я нынче щедротами всевышнего бога чувствую себя здоровой, но, по отпуске тебе прошедшего письма, была у самого гроба
и прошла половину мытарств: была у меня в доме бунтовщичья сволочь
и грозили мне всякими бедами, но бог
и святой угодник ни до
чего худого меня от них не допустили.
Окрещен
же сей младенец известным тебе отцом Алексеем осторожно, не погружением, а полит с чайного блюдца,
и назван Парменом, так как такое имя значилось в метрике, которую дворецкий Силуян достал мне у бедных дворян Тугановых на их сына,
что почти вровень с сим всего за месяц у них родился
и наскорях затем умер.
Отцу Алексею я, по состоянию своему,
что имел заплатил, хотя они
и брать не хотели, но это нельзя
же даром молиться, — да
и подхожу к Марфе Андревне, чтоб ее поздравить.
— Да
и взаправду, какой
же я уж мужчина, когда на меня, извините, ни сапожков
и никакого мужского платья готового нельзя купить, — не придется. Это
и точно, их слово справедливое было,
что я заяц.
А госпожа Вихиорова говорят: «
Что же, я его
и у себя женю».
— Пред самою весной Марфа Андревна говорят генеральше: «
Что же это мы с тобою, матушка, делаем, ни Мишу, ни Гришу? Надо
же, говорят, это на чем-нибудь нам кончить», да на том было
и кончили,
что чуть самих на Ваганьково кладбище не отнесли. Зачахли покойница, желчью покрылись, на всех стали сердиться,
и вот минуты одной, какова есть минута, не хотят ждать: вынь да положь им Метту Ивановну, чтобы женить меня!
Но только
что Ахилла вострубил свое последнее слово, как Захария, тою
же своею тихою
и бесстрастною речью, продолжал чтение таблички словами...
— Ей-богу, Марфа Андревна, — начал божиться, покинув Ваську, Тараска; но Васька живыми
и ясными доводами сейчас
же уличил Тараску,
что он не один ел господский мед,
что Акулина-прянишница прежде дала ложку меду ему, Ваське, а потом Тараске
и притом еще Тараске пол-ложки прибавила да сказала: ешь пирог с грибами, а язык держи за зубами, — никому,
что обсластился, не сказывай.
Марфа Андревна вообще, несмотря на всю свою серьезность, иногда не прочь была посмеяться, да иногда, впрочем, у нее при ее рекогносцировках
и вправду было над
чем посмеяться. Так, например, раз в числе вспугнутых ею челядинцев один приподнялся бежать, но, запутавшись в суконной дорожке, какими были выстланы переходы комнат, споткнулся, зацепился за кресла
и полетел. Марфа Андревна тотчас
же наступила на него своим босовичком
и потребовала огня.
Неточные совпадения
Анна Андреевна.
Что тут пишет он мне в записке? (Читает.)«Спешу тебя уведомить, душенька,
что состояние мое было весьма печальное, но, уповая на милосердие божие, за два соленые огурца особенно
и полпорции икры рубль двадцать пять копеек…» (Останавливается.)Я ничего не понимаю: к
чему же тут соленые огурцы
и икра?
Городничий (дрожа).По неопытности, ей-богу по неопытности. Недостаточность состояния… Сами извольте посудить: казенного жалованья не хватает даже на чай
и сахар. Если ж
и были какие взятки, то самая малость: к столу что-нибудь да на пару платья.
Что же до унтер-офицерской вдовы, занимающейся купечеством, которую я будто бы высек, то это клевета, ей-богу клевета. Это выдумали злодеи мои; это такой народ,
что на жизнь мою готовы покуситься.
Хлестаков. Да к
чему же говорить? я
и без того их знаю.
Городничий. Я здесь напишу. (Пишет
и в то
же время говорит про себя.)А вот посмотрим, как пойдет дело после фриштика да бутылки толстобрюшки! Да есть у нас губернская мадера: неказиста на вид, а слона повалит с ног. Только бы мне узнать,
что он такое
и в какой мере нужно его опасаться. (Написавши, отдает Добчинскому, который подходит к двери, но в это время дверь обрывается
и подслушивавший с другой стороны Бобчинский летит вместе с нею на сцену. Все издают восклицания. Бобчинский подымается.)
Городничий.
И не рад,
что напоил. Ну
что, если хоть одна половина из того,
что он говорил, правда? (Задумывается.)Да как
же и не быть правде? Подгулявши, человек все несет наружу:
что на сердце, то
и на языке. Конечно, прилгнул немного; да ведь не прилгнувши не говорится никакая речь. С министрами играет
и во дворец ездит… Так вот, право,
чем больше думаешь… черт его знает, не знаешь,
что и делается в голове; просто как будто или стоишь на какой-нибудь колокольне, или тебя хотят повесить.
