Неточные совпадения
Одно это обращение с этим
словом, сказанным как будто невзначай, вдруг как бы озарило умы всех провожавших со двора отъезжавшего
отца Савелия.
Отец протопоп, услыхав мое козлогласие, вскочили с постели, подошли в сорочке к окну и, распахнув раму, гневным голосом крикнули: «Ступай спать, Каин неистовый!» Верите ли: я даже затрепетал весь от этого
слова, что я «Каин», потому, представьте себе, что я только собирался в Каины, а он уже это провидел.
Но на этих
словах поток красноречия Ахиллы оборвался, потому что в это время как будто послышался издалека с горы кашель
отца протопопа.
Я все это слышал из спальни, после обеда отдыхая, и, проснувшись, уже не решился прерывать их диспута, а они один другого поражали: оный ритор, стоя за разум Соломона, подкрепляет свое мнение
словами Писания, что „Соломон бе мудрейший из всех на земли сущих“, а моя благоверная поразила его особым манером: „Нечего, нечего, — говорит, — вам мне ткать это ваше: бе, да рече, да пече; это ваше бе, — говорит, — ничего не значит, потому что оно еще тогда было писано, когда
отец Савелий еще не родился“.
Тут в сей дискурс вмешался еще слушавший сей спор их никитский священник,
отец Захария Бенефактов, и он завершил все сие, подтвердив
слова жены моей, что „это правда“, то есть „правда“ в рассуждении того, что меня тогда не было.
Рассмеявшись злобным смехом на мои
слова, оный правитель подсказал мне: „Не бойтесь,
отец, было бы болото, а черти найдутся“.
Отец Захария, вынужден будучи так этого дерзкого ответа не бросить, начал разъяснять ученикам, что мы, по несовершенству ума нашего, всему сему весьма плохие судьи, и подкрепил свои
слова указанием, что если бы мы во грехах наших вечны были, то и грех был бы вечен, все порочное и злое было бы вечно, а для большего вразумления прибавил пример, что и кровожадный тигр и свирепая акула были бы вечны, и достаточно сим всех убедил.
Приехали на Святки семинаристы, и сын
отца Захарии, дающий приватные уроки в добрых домах, привез совершенно невероятную и дикую новость: какой-то отставной солдат, притаясь в уголке Покровской церкви, снял венец с чудотворной иконы Иоанна Воина и, будучи взят с тем венцом в доме своем, объяснил, что он этого венца не крал, а что, жалуясь на необеспеченность отставного русского воина, молил сего святого воинственника пособить ему в его бедности, а святой, якобы вняв сему, проговорил: „Я их за это накажу в будущем веке, а тебе на вот покуда это“, и с сими участливыми
словами снял будто бы своею рукой с головы оный драгоценный венец и промолвил: „Возьми“.
— Что такое? — спросил с кроткою улыбкой
отец Захария, — чего это ты, чего егозишься, чего? — и с этим
словом, не дождавшись ответа, сухенький попик заходил снова.
Марфа Андревна до сего времени, идучи с
отцом Алексеем, всё о покосах изволили разговаривать и внимания на меня будто не обращали, а тут вдруг ступили ножками на крыльцо, оборачиваются ко мне и изволят говорить такое
слово: «Вот тебе, слуга мой, отпускная: пусти своих стариков и брата с детьми на волю!» и положили мне за жилет эту отпускную…
И как человек веры, и как гражданин, любящий отечество, и как философствующий мыслитель,
отец Савелий в его семьдесят лет был свеж, ясен и тепел: в каждом
слове его блестел здравый ум, в каждой ноте слышалась задушевная искренность.
А ты особливо того
слова, пожалуйста, себе и не думайте и не говорите, что „дни мои изочтены“, потому что это нам с
отцом Захарией будет со временем очень прискорбно и я тебя, честное
слово, разве малым чем тогда переживу».
И Ахилла рассказывал. Бог знает чтό он рассказывал: это все выходило пестро, громадно и нескладно, но всего более в его рассказах удивляло
отца Савелия то, что Ахилла кстати и некстати немилосердно уснащал свою речь самыми странными
словами, каких он до поездки в Петербург не только не употреблял, но, вероятно, и не знал!
Отец Туберозов хотя с умилением внимал рассказам Ахиллы, но, слыша частое повторение подобных
слов, поморщился и, не вытерпев, сказал ему...
Но бесконечно увлекающийся Ахилла так нетерпеливо разворачивал пред
отцом Савелием всю сокровищницу своих столичных заимствований, что не берегся никаких
слов.
— Да вы, душечка,
отец Савелий, пожалуйста, не опасайтесь, теперь за
слова ничего — не запрещается.
«А что же мне нужно? и что это такое я отыскиваю?.. Какое зачало? Какой ныне день?» — соображает Ахилла и никак не добьется этого, потому что он восхъщен отсюда… В ярко освещенном храме, за престолом, в светлой праздничной ризе и в высокой фиолетовой камилавке стоит Савелий и круглым полным голосом, выпуская как шар каждое
слово, читает. «В начале бе
Слово и
Слово бе к Богу и Бог бе
Слово». — «Что это, господи! А мне казалось, что умер
отец Савелий. Я проспал пир веры!.. я пропустил святую заутреню».
—
Отцы! молю вас… велите повременить немного… я только некое самое малое
слово скажу.
— Пусть
отец Захария о нем чаще в
слове церковном напоминает.
Ротмистр Порохонцев ухватился за эти
слова и требовал у врача заключения; не следует ли поступок Ахиллы приписать началу его болезненного состояния? Лекарь взялся это подтвердить. Ахилла лежал в беспамятстве пятый день при тех же туманных, но приятных представлениях и в том же беспрестанном ощущении сладостного зноя. Пред ним на утлом стульчике сидел
отец Захария и держал на голове больного полотенце, смоченное холодною водой. Ввечеру сюда пришли несколько знакомых и лекарь.
Неточные совпадения
Перескажу простые речи //
Отца иль дяди-старика, // Детей условленные встречи // У старых лип, у ручейка; // Несчастной ревности мученья, // Разлуку, слезы примиренья, // Поссорю вновь, и наконец // Я поведу их под венец… // Я вспомню речи неги страстной, //
Слова тоскующей любви, // Которые в минувши дни // У ног любовницы прекрасной // Мне приходили на язык, // От коих я теперь отвык.
Маленькая горенка с маленькими окнами, не отворявшимися ни в зиму, ни в лето,
отец, больной человек, в длинном сюртуке на мерлушках и в вязаных хлопанцах, надетых на босую ногу, беспрестанно вздыхавший, ходя по комнате, и плевавший в стоявшую в углу песочницу, вечное сиденье на лавке, с пером в руках, чернилами на пальцах и даже на губах, вечная пропись перед глазами: «не лги, послушествуй старшим и носи добродетель в сердце»; вечный шарк и шлепанье по комнате хлопанцев, знакомый, но всегда суровый голос: «опять задурил!», отзывавшийся в то время, когда ребенок, наскуча однообразием труда, приделывал к букве какую-нибудь кавыку или хвост; и вечно знакомое, всегда неприятное чувство, когда вслед за сими
словами краюшка уха его скручивалась очень больно ногтями длинных протянувшихся сзади пальцев: вот бедная картина первоначального его детства, о котором едва сохранил он бледную память.
Давши такое наставление,
отец расстался с сыном и потащился вновь домой на своей сорóке, и с тех пор уже никогда он больше его не видел, но
слова и наставления заронились глубоко ему в душу.
— В первый раз, как я увидел твоего коня, — продолжал Азамат, — когда он под тобой крутился и прыгал, раздувая ноздри, и кремни брызгами летели из-под копыт его, в моей душе сделалось что-то непонятное, и с тех пор все мне опостылело: на лучших скакунов моего
отца смотрел я с презрением, стыдно было мне на них показаться, и тоска овладела мной; и, тоскуя, просиживал я на утесе целые дни, и ежеминутно мыслям моим являлся вороной скакун твой с своей стройной поступью, с своим гладким, прямым, как стрела, хребтом; он смотрел мне в глаза своими бойкими глазами, как будто хотел
слово вымолвить.
Ах, как я любила… Я до обожания любила этот романс, Полечка!.. знаешь, твой
отец… еще женихом певал… О, дни!.. Вот бы, вот бы нам спеть! Ну как же, как же… вот я и забыла… да напомните же, как же? — Она была в чрезвычайном волнении и усиливалась приподняться. Наконец, страшным, хриплым, надрывающимся голосом она начала, вскрикивая и задыхаясь на каждом
слове, с видом какого-то возраставшего испуга: