Но, впрочем, я и в этом случае способен не противоречить: учредите закрытую баллотировку, и тогда я не утаюсь, тогда я выскажусь, и ясно выскажусь; я буду знать тогда, куда положить мой шар, но… иначе высказываться и притом еще высказываться теперь именно, когда начала всех, так сказать, направлений бродят и имеют более или менее сильных адептов в самых влиятельных сферах, и кто восторжествует — неизвестно, — нет-с, je vous fais mon compliment, [Благодарю вас — Франц.] я даром и себе, и семье своей головы свернуть не хочу, и… и, наконец, — губернатор вздохнул и договорил: — и, наконец, я в настоящую минуту убежден, что
в наше время возможно одно направление — христианское, но не поповско-христианское с запахом конопляного масла и ладана, а высокохристианское, как я его понимаю…
Неточные совпадения
Тогда,
в те мрачные
времена бессудия и безмолвия на
нашей земле, все это казалось не только верхом остроумия, но даже вменялось беспокойному старику
в высочайшую гражданскую доблесть, и если бы он кого-нибудь принимал, то к нему всеконечно многие бы ездили на поклонение и считали бы себя через то
в опасном положении, но у дяди, как я сказал, дверь была затворена для всех, и эта-то недоступность делала его еще интереснее.
— А не боитесь, так и прекрасно; а соскучитесь — пожалуйте во всякое
время ко мне, я всегда рад. Вы студент? Я страшно люблю студентов. Сам
в университете не был, но к студентам всегда чувствую слабость. Да что! Как и иначе-то? Это
наша надежда. Молодой народ, а между тем у них всё идеи и мысли… а притом же вы сестрин постоялец, так, стало быть, все равно что свой. Не правда ли?
Я просидел около десяти дней
в какой-то дыре, а
в это
время вышло распоряжение исключить меня из университета, с тем чтобы ни
в какой другой университет не принимать; затем меня посадили на тройку и отвезли на казенный счет
в наш губернский город под надзор полиции, причем, конечно, утешили меня тем, что, во внимание к молодости моих лет, дело мое не довели до ведома высшей власти. Сим родительским мероприятием положен был предел учености моей.
Наконец всеисцеляющее
время уврачевало и этот недуг сомнения, и я совершенно освоился с моим блаженнейшим состоянием
в тишине и стройной последовательности европейской жизни и даже начал совсем позабывать
нашу российскую чехарду.
Помогли ли мне соотчичи укрепить мою веру
в то, что
время шутовства, всяких юродств и кривляний здесь минуло навсегда, и что под веянием духа той свободы, о которой у нас не смели и мечтать
в мое
время, теперь все образованные русские люди взялись за ум и серьезно тянут свою земскую тягу, поощряя робких, защищая слабых, исправляя и воодушевляя помраченных и малодушных и вообще свивая и скручивая
наше растрепанное волокно
в одну крепкую бечеву, чтобы сцепить ею воедино великую рознь
нашу и дать ей окрепнуть
в сознании силы и права?..
Разумеется, Кудрявцев и Грановский уж того… немножко для
нашего времени не годятся… а все ж, если бы
наш университет еще того… немножко бы ему хорошей чемерицы
в нос, а студенты чтоб от профессоров не зависели, и университет бы
наш даже еще кое-куда годился… а то ни одного уже профессора хорошего не стало.
Но вопрос об устройстве врачебной части
в селениях занимал меня еще более и вытеснил на
время из моей головы и ссоры
нашей поповки, и религиозно-философские сомнения моего приходского станового.
В это
время разговор
наш прервался приходом губернатора, который возвратился с видом тяжкого утомления и, пожав мне молча с большим сочувствием руку, бережно усадил меня
в кресло.
Нет-с, я старовер, и я сознательно старовер, потому что я знал лучшее
время, когда все это только разворачивалось и распочиналось; то было благородное
время, когда
в Петербурге школа устраивалась возле школы, и молодежь, и
наши дамы, и я, и моя жена, и ее сестра… я был начальником отделения, а она была дочь директора… но мы все, все были вместе: ни чинов, ни споров, ни попреков русским или польским происхождением и симпатиями, а все заодно, и… вдруг из Москвы пускают интригу, развивают ее, находят
в Петербурге пособников, и вот
в позапрошлом году, когда меня послали сюда, на эту должность, я уже ничего не мог сгруппировать
в Петербурге.
«Господи! что, — думаю, — за несчастье: еще какой такой Филимон угрожает моей робкой родине?» Но оказывается, что этот новый злополучный Филимон этого нового, столь прекрасного и либерального
времени есть разыскиваемый
в зародыше Русский дух, или, на бонтонном языке современного бонтона, «дурная болезнь»
нашего времени, для запугивания которого ее соединяют
в одну семью со всеми семью язвами Египта.
Оказалось, что с перепугу, что его ловят и преследуют на суровом севере, он ударился удирать на чужбину через
наш теплый юг, но здесь с ним тоже случилась маленькая неприятность, не совсем удобная
в его почтенные годы: на сих днях я получил уведомление, что его какой-то армейский капитан невзначай выпорол на улице,
в Одессе, во
время недавних сражений греков с жидами, и добродетельный Орест Маркович Ватажков столь удивился этой странной неожиданности, что, возвратясь выпоротый к себе
в номер, благополучно скончался «естественною смертью», оставив на столе билет на пароход, с которым должен был уехать за границу вечером того самого дня, когда пехотный капитан высек его на тротуаре, неподалеку от здания новой судебной палаты.
Неточные совпадения
Потом свою вахлацкую, // Родную, хором грянули, // Протяжную, печальную, // Иных покамест нет. // Не диво ли? широкая // Сторонка Русь крещеная, // Народу
в ней тьма тём, // А ни
в одной-то душеньке // Спокон веков до
нашего // Не загорелась песенка // Веселая и ясная, // Как вёдреный денек. // Не дивно ли? не страшно ли? // О
время,
время новое! // Ты тоже
в песне скажешься, // Но как?.. Душа народная! // Воссмейся ж наконец!
В самое то
время, когда взаимная
наша дружба утверждалась, услышали мы нечаянно, что объявлена война.
Что касается до внутреннего содержания «Летописца», то оно по преимуществу фантастическое и по местам даже почти невероятное
в наше просвещенное
время.
Но
в том-то именно и заключалась доброкачественность
наших предков, что как ни потрясло их описанное выше зрелище, они не увлеклись ни модными
в то
время революционными идеями, ни соблазнами, представляемыми анархией, но остались верными начальстволюбию и только слегка позволили себе пособолезновать и попенять на своего более чем странного градоначальника.
Лишь
в позднейшие
времена (почти на
наших глазах) мысль о сочетании идеи прямолинейности с идеей всеобщего осчастливления была возведена
в довольно сложную и не изъятую идеологических ухищрений административную теорию, но нивеляторы старого закала, подобные Угрюм-Бурчееву, действовали
в простоте души единственно по инстинктивному отвращению от кривой линии и всяких зигзагов и извилин.