Неточные совпадения
Отец Кирилл так ни с чем и отошел, но не простил Перфилью его скупости, а когда «в приспевшее
время (для пения) начал он (Перфилий) с прочими на правом клиросе петь антифоны, — потом пели и на левом, — и как они начали паки петь стихи по уставу»,
то отец Кирилл стал придираться и колобродить.
Время к
тому, чтобы позавесть ссоры (с 1-го июля по конец декабря), как видим, было дано достаточное. Поп этим и воспользовался.
Дело было, по его словам, так, что «когда он, дьякон, во
время вечернего пения, по обыкновению перед выходом (на амвон) поклонился святому престолу»,
то «поп Кирилл Федоров, напився пьян (т. е. будучи пьян), во всем священном одеянии, на него во святом алтаре садился, яко бы подобно детской игре чехарде».
Давая это показание по долгу евангельскому, он как бы желал снять с себя вину и даже отстранить подозрение в
том, что не позволил ли он сам попу на него «садиться», когда и он тоже был в «священном одеянии», и для
того тщательно пояснил, что «поп Кирилл учинил
то внезапу», и с неотстранимою ловкостью, а именно: он вскочил и сел на него, дьякона, во
время поклона, который
тот сделал истово перед святым престолом.
Напротив, он даже оборонялся и «с себя попа Кирилла столкнул, и он, поп, упал на пол, и в
то время его, попа Кирилла, поднял
тоя церкови сторож Михайло Иванов», а он, дьякон, «о таком его, попа Кирилла, бесчинстве, объявлял приходским людям.
Спрошенный после дьякона сторож Михайло Иванов показал, что «поп Кирилл напился пьян, во
время вечернего пения во святом алтаре во священном одеянии на дьякона Петра чехардою садился, и
то он, Михайло, видел, а как дьякон попа столкнул и поп упал на пол, в
то время Михайла попа поднял, и о его, Попове, бесчинстве и дьякон Петр и сторож Михайло приходским людям извещали.
В московской дикастерии в это
время сидел знамеиский архимандрит Серапион, а секретарем был Севастьян Зыков. Они нашли нужным удостовериться: имеет ли еще этот поп Кирилл права на
то, чтобы священнодействовать у Всемилостивого Спаса, и потребовали из московского синодального приказа сведений: «помянутый поп Кирилл с которого года вдовствует и при
той церкви по-епитрахильному ли служит?»
То есть выходило, что Кирилл перед совершением своих бесчинств уж с лишком три года не имел никаких прав священнодействовать в приходе Всемилостивого Спаса, и во все это
время как причет, так и приходские люди, зная о
том, молчали…
Необычайная скорость синодальной расправы с отцом Кириллом, вероятно, должна быть объяснена
тем, что в тогдашнее
время вместе с делом часто препровождались и сами подсудимые, и подсудимые попы из московских и петербургских помещений синода чрезвычайно часто бегивали (см. мое исследование о «Бродягах духовного чина»).
В
то время как дикастерские судьи в Москве после долгого думания вдруг сразу приступили к рассмотрению доношения приказного Перфилия, отец Кирилл сразу сметил, что в Москве ему не доброхотят, и написал на государево имя убедительную челобитную, направив ее в «Феофановы руце», ибо «
той бе древлей Москвы не великий обожатель».
Доносил на меня, нижайшего богомольца вашего, канцелярист Перфилий Протопопов, затеяв ложно и поклепав напрасно, а о чем, —
то значит в его доношении, яко бы по ссылке его Всемилостивого Спаса, что в Наливках, диакон Петр, с согласия его, Перфилия, и за ссорою со мною посягательством своим, забыв страх Божий и диаконского своего чина чистое обещание, учиня клятвы своея преступление, во свидетельстве своем сказал явную неправду, и с доносительским доношением нимало не согласно, но явная рознь и убавочные затейные речи, будто в июле месяце, а в котором числе,
того не показав, будто во
время вечернего пения, напивься я, нижайший, пьян и в алтаре, в священном одеянии, на него, диакона, садяся чехардою, и
того я не чинил».
Притом же Кирилл за это
время устроил, что у него и против дьякона с сторожем завелась «приказная ссора»; а
те свидетели, на которых он, Кирилл, ссылался, «не сысканы». Да кроме
того провинился перед ним Крутицкий архиерей Леонид в
том, что когда Кирилл дважды подавал его преосвященству «спорную челобитную — принимал у него
ту челобитную, но, прочтя, отдавал по-прежнему».
Все это злоухищренное кляузничество и крючкотворство, по которому тоскливо воздыхают пустомысленные невегласы нашей попятной дружины, было в духе
того времени и характеризовало наше отвратительное судопроизводство до лучших дней Александра II.
Преобладающий характер в безобразиях николаевского
времени — все
тот же «соблазн мирянам», расширившийся до
того, что с одним из иереев херсонской епархии детская слабость случилась, когда он стоял на великом выходе во святых дверях с чашею в руках…
Для исследования вопросов тогда, разумеется, было не
время, но всего чувствительнее для всех казался недостаток хороших благочинных, которые, при большой зависимости от архиерейских чиновников, сделались «секретарскими данниками» и «переданниками», и, разумеется, никак не могли «вперить» духовенству
то, что и самим им в большинстве было чуждо.
Первый пришел в себя архиерей, и первый же нашелся, что делать: и шуйцею и десницею он привлек к себе виновника происшествия за волосы, а сослужившие и слуги архиерейские, последовав примеру владыки, споспешествовали расправе, и в самое непродолжительное
время они соборне так отделали дворянина, что
тот, забыв искать убежавшего коня, насилу притащился в город и возвестил, что приехал архиерей сердитый-пресердитый и ужасно дерется.
Какое несчастье видеть все спасение в поворотах назад? И если так,
то докуда поворачивать? Хуже ли ныне, чем было прежде, например, в
те времена, когда на земле жили святые люди, а церковью правили образцовые правители?
Неточные совпадения
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами // В
то время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с своим лорнетом // Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но дело в
том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви в знойный день // Давать насильственную тень.
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В
то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!
Он так привык теряться в этом, // Что чуть с ума не своротил // Или не сделался поэтом. // Признаться: то-то б одолжил! // А точно: силой магнетизма // Стихов российских механизма // Едва в
то время не постиг // Мой бестолковый ученик. // Как походил он на поэта, // Когда в углу сидел один, // И перед ним пылал камин, // И он мурлыкал: Benedetta // Иль Idol mio и ронял // В огонь
то туфлю,
то журнал.
Условий света свергнув бремя, // Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я в
то время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; // В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и людей // На самом утре наших дней.
Весь вечер Ленский был рассеян, //
То молчалив,
то весел вновь; // Но
тот, кто музою взлелеян, // Всегда таков: нахмуря бровь, // Садился он за клавикорды // И брал на них одни аккорды, //
То, к Ольге взоры устремив, // Шептал: не правда ль? я счастлив. // Но поздно;
время ехать. Сжалось // В нем сердце, полное тоской; // Прощаясь с девой молодой, // Оно как будто разрывалось. // Она глядит ему в лицо. // «Что с вами?» — «Так». — И на крыльцо.