Неточные совпадения
Роман Прокофьич, впрочем, был
человек необезличевший, и женщины любили его не за одну его наружность. В нем еще цела была своя натура — натура, может быть, весьма неодобрительная; но все-таки это была натура из числа тех, которые при стереотипности всего окружающего могут производить впечатление и обыкновенно производят его на женщин пылких и всем сердцем ищущих
человека, в котором мерцает
хотя какая-нибудь малейшая божия искра,
хотя бы и заваленная целою бездною всякого греховного мусора.
Ни прежняя жизненная деятельность, ни новые труды не дают основания сомневаться, что у этих
людей головы способны работать здраво, когда
захотят, чтобы они работали.
Дама была из тех новых, даже самоновейших женщин, которые мудренее нигилистов и всего доселе появлявшегося в женском роде: это демократки с желанием барствовать; реалистки с стремлением опереться на всякий предрассудок, если он представляет им
хотя самую фиктивную опору; проповедницы, что «не о хлебе едином
человек жив будет», а сами за хлеб продающие и тело и честную кровь свою.
Позднейшие обстоятельства показали, что правильное появление вечерами на нашей лестнице этой востроглазой девушки в самом деле было достойно особенного внимания, но что
хотя Янко, в качестве живого
человека, имел полнейшее право на собственный роман в Петербурге, однако же тем не менее эта востроглазая особа совсем не была героинею его романа.
Подходило дело к весне. В Петербурге
хотя еще и не ощущалось ее приближения, но
люди, чуткие к жизни природы, начинали уже порываться вдаль, кто под родные сельские липы, кто к чужим краям. «Прислуга» моя донесла мне, что Роман Прокофьич тоже собирается за границу, а потом вскоре он и сам как-то удостоил меня своим посещением.
— Знаете что, — говорила мне, прощаясь у двери, Ида, — первый раз в жизни я начинаю
человека ненавидеть! Я бы очень, очень
хотела сказать этому гению, что он… самый вредный
человек, какого я знаю.
— Оттого, господин Шульц, что несколько раз
хотел быть как следует честным
человеком, и мне это никогда не удавалось, — теперь охоты более к этому не имею. Еще оттого, господин Шульц, что не стоит быть честным
человеком, и, наконец, оттого, господин Шульц, что быть честным
человеком значит или быть дураком, или походить на вас, а я не
хочу ни того, ни другого.
— Лаять! — вскрикнул он. — Лаять! Я лаю, господин Истомин; я лаю, да, я молчком не кусаюсь, да-с; я верная собака, господин Истомин; я не кусаюсь. Один
человек на свете, которого я
захотел загрызть, — это вы. Я вызываю вас на дуэль, господин Истомин.
— Гм! час от часа не легче… Какой вы жалкий
человек, monsieur Истомин! Утешу вас: нет, любит. Радуйтесь и торжествуйте — любит. Но вы… Вот отгадайте-ка, что я
хочу вам досказать?
— Это ужасно! — сочувственно откликнулся парижанин. — И все потому, что не хватает денег. А мадам Муромская говорит, что либералы — против займа во Франции. Но, послушайте, разве это политика?
Люди хотят быть нищими… Во Франции революцию делали богатые буржуа, против дворян, которые уже разорились, но держали короля в своих руках, тогда как у вас, то есть у нас, очень трудно понять — кто делает революцию?
Ему ясно стало теперь, что всё то страшное зло, которого он был свидетелем в тюрьмах и острогах, и спокойная самоуверенность тех, которые производили это зло, произошло только оттого, что
люди хотели делать невозможное дело: будучи злы, исправлять зло.
Неточные совпадения
Хотя мы знаем, что Евгений // Издавна чтенье разлюбил, // Однако ж несколько творений // Он из опалы исключил: // Певца Гяура и Жуана // Да с ним еще два-три романа, // В которых отразился век // И современный
человек // Изображен довольно верно // С его безнравственной душой, // Себялюбивой и сухой, // Мечтанью преданной безмерно, // С его озлобленным умом, // Кипящим в действии пустом.
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; // Не в первый раз он тут явил // Души прямое благородство, //
Хотя людей недоброхотство // В нем не щадило ничего: // Враги его, друзья его // (Что, может быть, одно и то же) // Его честили так и сяк. // Врагов имеет в мире всяк, // Но от друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне друзья, друзья! // Об них недаром вспомнил я.
И вы, красотки молодые, // Которых позднею порой // Уносят дрожки удалые // По петербургской мостовой, // И вас покинул мой Евгений. // Отступник бурных наслаждений, // Онегин дома заперся, // Зевая, за перо взялся, //
Хотел писать — но труд упорный // Ему был тошен; ничего // Не вышло из пера его, // И не попал он в цех задорный //
Людей, о коих не сужу, // Затем, что к ним принадлежу.
Купец, который на рысаке был помешан, улыбался на это с особенною, как говорится, охотою и, поглаживая бороду, говорил: «Попробуем, Алексей Иванович!» Даже все сидельцы [Сиделец — приказчик, продавец в лавке.] обыкновенно в это время, снявши шапки, с удовольствием посматривали друг на друга и как будто бы
хотели сказать: «Алексей Иванович хороший
человек!» Словом, он успел приобресть совершенную народность, и мнение купцов было такое, что Алексей Иванович «хоть оно и возьмет, но зато уж никак тебя не выдаст».
Вероятно, он был
человек признательный и
хотел заплатить этим хозяину за хорошее обращение.