— Говорили. Ничего промеж нас не было неприятного. Вечером тут рабочие пришли, водкой я их потчевал, потолковал с ними, денег дал, кому вперед просили; а он тут и улизнул. Утром его не было, а перед полденками девчонка какая-то пришла к рабочим: «Смотрите, говорит, вот тут за поляной человек какой-то удавился». Пошли ребята, а он, сердечный, уж очерствел. Должно, еще с вечера повесился.
Сердце его очерствело в битвах за придворные венки, и голос природы не был ему слышен в хоре страстей, напевавших ему свои песни на один и тот же мотив.
Дай оглянусь. Простите ж, сени, Где дни мои текли в глуши, Исполнены страстей и лени И снов задумчивой души. А ты, младое вдохновенье, Волнуй мое воображенье, Дремоту сердца оживляй, В мой угол чаще прилетай, Не дай остыть душе поэта, Ожесточиться, очерстветь И наконец окаменеть В мертвящем упоенье света, В сем омуте, где с вами я Купаюсь, милые друзья!
Облокотившись о перила, я смотрела на воду и думала о том, что в наше время мы все немного очерствели, стремясь за призрачным богатством и не уделяя нужного внимания нашим родным и близким.
Потом, когда уже окаменеет, очерствеет душа, воспринятое в детстве может снова очистить, спасти человека.
А если бы расстался, неужели его сердце очерствело бы до такой степени, что он… нет, такого просто не могло быть.
Облокотившись о перила, я смотрела на воду и думала о том, что в наше время мы все немного очерствели, стремясь за призрачным богатством и не уделяя нужного внимания нашим родным и близким.