Неточные совпадения
— Этой науки, кажется, не ты одна не знаешь. По-моему, жить надо как живется; меньше говорить, да больше делать, и еще больше думать; не быть эгоисткой, не выкраивать из всего только одно свое положение, не обращая внимания на обрезки, да, главное дело, не лгать ни себе, ни
людям. Первое дело не лгать.
Людям ложь вредна, а себе еще вреднее.
Станешь лгать себе, так всех обманешь и сама обманешься.
— Неужто же женщина, любящее, преданное, самоотверженное существо,
станет лгать, выдумывать, клеветать на
человека, с которым она соединена неразрывными узами! Странны ваши суждения о дочери, Егор Николаевич.
— Что ж это, обо всем,
стало быть,
люди смеют говорить?
— Не о чем и спрашивать.
Стало быть можно, когда
люди любят.
— Нет, не таков. Ты еще осенью был
человеком, подававшим надежды проснуться, а теперь, как Бахаревы уехали, ты совсем — шут тебя знает, на что ты похож — бестолков совсем, милый мой,
становишься. Я думал, что Лизавета Егоровна тебя повернет своей живостью, а ты, верно, только и способен миндальничать.
— У
человека факты живые перед глазами, а он уж и их не видит, — говорил Розанов, снимая с себя сапоги. —
Стану я факты отрицать, не выживши из ума! Просто одуреваешь ты, Помада, просто одуреваешь.
Женни, точно, была рукодельница и штопала отцовские носки с бульшим удовольствием, чем исправникова дочь вязала бисерные кошельки и подставки к лампам и подсвечникам. Вообще она
стала хозяйкой не для блезиру, а взялась за дело плотно, без шума, без треска, тихо, но так солидно, что и
люди и старик-отец тотчас почувствовали, что в доме есть настоящая хозяйка, которая все видит и обо всех помнит.
— Вот место замечательное, — начал он, положив перед Лизою книжку, и, указывая костяным ножом на открытую страницу, заслонив ладонью рот, читал через Лизино плечо: «В каждой цивилизованной стране число
людей, занятых убыточными производствами или ничем не занятых, составляет, конечно, пропорцию более чем в двадцать процентов сравнительно с числом хлебопашцев». Четыреста двадцать четвертая страница, — закончил он, закрывая книгу, которую Лиза тотчас же взяла у него и
стала молча перелистывать.
В своей чересчур скромной обстановке Женни, одна-одинешенька, додумалась до многого. В ней она решила, что ее отец простой, очень честный и очень добрый
человек, но не герой, точно так же, как не злодей; что она для него дороже всего на свете и что потому она
станет жить только таким образом, чтобы заплатить старику самой теплой любовью за его любовь и осветить его закатывающуюся жизнь. «Все другое на втором плане», — думала Женни.
Они надоедят всем; поверьте, придет время, когда они всем надоедят, и как бы теоретики ни украшали свои кровати,
люди от них бегать
станут.
Сравнивая по временам здешнюю жизнь с своею уездною, Розанов находил, что тут живется гораздо потруднее, и переполнялся еще большим почтением и благодарностью к Нечаю и особенно к его простодушной жене. С ней они с первого же дня
стали совершенно своими
людьми и доверчиво болтали друг с другом обо всем, что брело на ум.
— Кто ж это будет нашим спасителем? Чужой
человек,
стало быть?
Приближался 1847 год. В Европе
становилось неспокойно: опытные
люди предвидели бурю, которая и не замедлила разразиться.
По скалам, со стороны Унтервальдена, осторожно, без малейшего звука, опускаются десять
человек и
становятся в темной Рютли.
Райнер поклонился Розанову, как совершенно незнакомому
человеку, и, отойдя,
стал у рабочего стола Рациборского.
— Это напоминает старый анекдот из римского права: когда яблоко
становится собственностью
человека: когда он его сорвал, когда съел или еще позже?
Если читатель вообразит, что весь описанный нами разговор шел с бесконечными паузами, не встречающимися в разговорах обыкновенных
людей, то ему
станет понятно, что при этих словах сквозь густые шторы Рациборского на иезуитов взглянуло осеннее московское утро.
Его солдатское лицо хранило выражение завистливое, искательное, злое и, так сказать, человеконенавистное; но он мог быть
человеком способным всегда «
стать на точку вида» и спрятать в карман доверчивого ближнего.
Глаза у Варвары Ивановны были сильно наплаканы, и лицо немножко подергивалось, но дышало решимостью и притом такою решимостью, какая нисходит на лицо
людей, изобретших гениальный путь к своему спасению и стремящихся осуществить его во что бы то ни
стало.
И потому она не понимала, как этот
человек, бывший в уездной глуши радикалом, здесь
стал вдруг удерживать других от крушительной работы Ильи Муромца.
Ольга Александровна тоже
стала этому удивляться, и дома опять началась старая песня, затевавшаяся по поводу тяжелых стульев-«убоищ» и оканчивавшаяся тем, как добрые
люди «женам все доставляют, а есть и подлецы, которые…» Выходило обыкновенно, что все подлецы всегда живут именно так, как живет Розанов.
Лобачевский уехал в Петербург: прощались они с Розановым по-дружески. Розанов даже заплакал, целуясь с ним на дебаркадере: иначе он не умел проститься с
человеком, который ему
стал мил и близок. Лобачевский тоже поцеловал Розанова теплыми устами.
Помада посмотрел с четверть часа в окна и, увидя прошедшего по улице
человека,
стал одеваться.
Лиза, Бертольди и Розанов
стали около Полиньки так, чтобы по возможности закрыть ее от бесчисленных глаз гуляющей толпы, но все-таки, разумеется, не могли достичь того, чтобы Полинька своим состоянием не обратила на себя неприятного внимания очень большого числа
людей.
У ребенка была головная водянка. Розанов определил болезнь очень верно и
стал лечить внимательно, почти не отходя от больного. Но что было лечить! Ребенок был в состоянии совершенно беспомощном, хотя для неопытного
человека и в состоянии обманчивом. Казалось, ребенок вот отоспится, да и встанет розовый и веселенький.
— «Если изба без запора, то и свинья в ней бродит», как говорит пословица. Соглашаюсь, и всегда буду с этим соглашаться. Я не
стану осуждать женщину за то, что она дает широкий простор своим животным наклонностям. Какое мне дело? Это ее право над собою. Но не
стану и любить эту женщину, потому что любить животное нельзя так, как любят
человека.
— А как же?
человек любит семью для себя. Ведь вы же перестали любить жену, когда она
стала делать вам гадости.
— И это вам скажет всякий умный
человек, понимающий жизнь, как ее следует понимать, — проговорила Бертольди. — От того, что матери
станут лизать своих детей, дети не будут ни умнее, ни красивее.
— Да, Николая Степановича трудно иногда
становится узнавать, — произнесла, краснея, Женни, при которой происходил этот разговор. — Ему как будто мешают теперь
люди, которых он прежде любил и хвалил.
Вообще Белоярцеву довольно было открыть, что известный
человек его видит и понимает, и этот
человек тотчас же
становился предметом его заботливости до тех пор, пока удавалось дискредитовать этого
человека в мнении всех
людей, нужных так или иначе Белоярцеву.
В это время в Доме и за Домом
стали ходить толки, что Лиза влюблена в Райнера, и в это же время Лиза имела случай более, чем когда-нибудь, узнать Райнера и
людей, его окружающих.
Розанов крикнул
человека и велел скорее запрячь лошадей, а сам
стал наскоро одеваться.
Губерния налетела сюда, как обыкновенно губернии налетают: один
станет собираться, другому делается завидно, — дело сейчас находится, и, смотришь, несколько
человек, свободно располагающих временем и известным капиталом, разом снялись и полетели вереницею зевать на зеркальные окна Невского проспекта и изучать то особенное чувство благоговейного трепета, которое охватывает
человека, когда он прикасается к топазовой ручке звонка у квартиры могущественной особы.
— Граждане тоже
люди русские, — перебил Розанов, — еще посмотрим, что из них будет, как они промеж себя разбираться
станут.
Неточные совпадения
И шагом едет в чистом поле, // В мечтанья погрузясь, она; // Душа в ней долго поневоле // Судьбою Ленского полна; // И мыслит: «Что-то с Ольгой
стало? // В ней сердце долго ли страдало, // Иль скоро слез прошла пора? // И где теперь ее сестра? // И где ж беглец
людей и света, // Красавиц модных модный враг, // Где этот пасмурный чудак, // Убийца юного поэта?» // Со временем отчет я вам // Подробно обо всем отдам,
Но Ленский, не имев, конечно, // Охоты узы брака несть, // С Онегиным желал сердечно // Знакомство покороче свесть. // Они сошлись. Волна и камень, // Стихи и проза, лед и пламень // Не столь различны меж собой. // Сперва взаимной разнотой // Они друг другу были скучны; // Потом понравились; потом // Съезжались каждый день верхом // И скоро
стали неразлучны. // Так
люди (первый каюсь я) // От делать нечего друзья.
Предметом
став суждений шумных, // Несносно (согласитесь в том) // Между
людей благоразумных // Прослыть притворным чудаком, // Или печальным сумасбродом, // Иль сатаническим уродом, // Иль даже демоном моим. // Онегин (вновь займуся им), // Убив на поединке друга, // Дожив без цели, без трудов // До двадцати шести годов, // Томясь в бездействии досуга // Без службы, без жены, без дел, // Ничем заняться не умел.
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее
становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не
человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.
Достаточно сказать только, что есть в одном городе глупый
человек, это уже и личность; вдруг выскочит господин почтенной наружности и закричит: «Ведь я тоже
человек,
стало быть, я тоже глуп», — словом, вмиг смекнет, в чем дело.