Верстовой столб представляется великаном и совсем как будто идет, как будто вот-вот нагонит; надбрежная ракита смотрит горою, и запоздалая овца, торопливо перебегающая по разошедшимся половицам моста, так хорошо и так звонко стучит своими копытками, что никак не хочется верить, будто есть люди, равнодушные к красотам природы, люди, способные
то же самое чувствовать, сидя вечером на каменном порожке инвалидного дома, что чувствуешь только, припоминая эти милые, теплые ночи, когда и сонная река, покрывающаяся туманной дымкой, <и> колеблющаяся возле ваших ног луговая травка, и коростель, дерущий свое горло на противоположном косогоре, говорят вам: «Мы все одно, мы все природа, будем тихи теперь, теперь такая пора тихая».
Неточные совпадения
И точно, словно какие-то болезненные стоны прорывались у нее иной раз в
самых отчаянных и
самых залихватских любовных мазурках танцоров, а к
тому же еще в город приехал молодой тапер-немец; началась конкуренция, отодвинувшая вдову далеко на задний план, и она через два года после отъезда Юстина тихо скончалась, шепча горячую молитву за сына.
Редко
самая заскорузлая торговая душа захочет нарушить этот покой отдыхающей природы и перемолвиться словом с товарищем или приказчиком. Да и
то заговорит эта душа не о себе, не о своих хлопотах, а о
той же спокойной природе.
В этот
самый каменный флигель двадцать три года
тому назад он привез из церкви молодую жену, здесь родилась Женни, отсюда
же Женни увезли в институт и отсюда
же унесли на кладбище ее мать, о которой так тепло вспоминала игуменья.
Так они дошли молча до
самого сада. Пройдя так
же молча несколько шагов по саду, у поворота к тополевой аллее Лиза остановилась, высвободила свою руку из руки Гловацкой и, кусая ноготок, с
теми же, однако, насупленными бровками, сказала...
— Ну, однако, это уж надоело. Знайте
же, что мне все равно не только
то, что скажут обо мне ваши знакомые, но даже и все
то, что с этой минуты станете обо мне думать
сами вы, и моя мать, и мой отец. Прощай, Женни, — добавила она и шибко взбежала по ступеням крыльца.
«Вон, мол, дуру-то как обделали», да и
сами того же на других, тебе подобных овцах, искать станут.
«А любовь-то, в
самом деле, не на уважении держится… Так на чем
же? Он свою жену любит. Вздор! Он ее… жалеет. Где любить такую эгоистичную, бессердечную женщину. Он материалист, даже… черт его знает, слова не придумаешь, чтό он такое… все отрицает… Впрочем, черт бы меня взял совсем, если я что-нибудь понимаю… А скука-то, скука-то! Хоть бы и удавиться так в
ту же пору».
— И отлично, Помада. Бойтесь нас, а
то, в
самом деле, долго ли до греха, — влюбитесь. Я ведь, говорят, недурна, а Женни — красавица; вы
же, по общему отзыву, сердечкин.
В его натуре сохранилось много простоты, искренности, задушевности, бесхитростности и в
то же время живой русской сметки, которую он
сам называл мошенническою философиею.
Арапов был не в духе. Его что-то расстроило с
самого утра, и к
тому же он, как человек очень нервный, был весьма чувствителен к атмосферным влияниям.
— Или кабинетные мумии, или шуты, — говорил он: —
та же фраза,
та же рисовка, и ничего более. Вот поедемте в воскресенье к маркизе — там разный народ бывает, — увидите
сами.
— Батюшки! Батюшки! Русью дух пахнет, и
сам Гуфеланд наш здесь! — закричал знакомый голос, прежде чем Розанов успел снять калоши, и вслед за
тем старик Бахарев обнял Розанова и стал тыкать его в лицо своими прокопченными усищами. — Ай да Дмитрий Петрович! Вот уважил, голубчик, так уважил; пойдемте
же к нам наверх. Мы тут, на антресолях.
Но пока это ходило в предположениях, к которым к
тому же никто, кроме Рогнеды Романовны, не изъявлял горячего сочувствия, маркиза столкнулась у Богатыревой с Ольгою Сергеевной Бахаревой, наслушалась от
той, как несчастная женщина бегала просить о защите, додумала три короба собственных слов сильного значения, и над Розановым грянул суд, ошельмовавший его заочно до степеней
самых невозможных. Даже
самый его либерализм ставился ему в вину. Маркиза сопела, говоря...
В Полиньке некоторые губернские власти приняли участие, наскоро свертели передачу ее гостиницы другому лицу, а ее
самоё с ребенком выпроводили из города. Корнету
же Калистратову было объявлено, что если он хоть мало-мальски будет беспокоить свою жену,
то немедленно будет начато дело о его жестоком обращении с нею и о неоднократном его покушении на жизнь ребенка.
То она твердо отстаивала
то, в чем
сама сомневалась;
то находила удовольствие оставлять под сомнением
то, чему верила; читала много и жаловалась, что все книги глупы; задумывалась и долго смотрела в пустое поле, смотрела так, что не было сомнения, как ей жаль кого-то, как ей хотелось бы что-то облегчить, поправить, — и сейчас
же на языке насмешка, часто холодная и неприятная, насмешка над чувством и над людьми чувствительными.
Толстенькие, крепкие лошадки с тщательно переваленными гривками и ловко подвязанными куколкою хвостами, хорошая упряжь и хороший кожаный армяк кучера давали чувствовать, что это собственные, хозяйские лошадки, а спокойное внимание, с которым седок глядел через пристяжную вперед и предостерегал кучера при объездах затопленных камней и водомоин, в одно и
то же время позволяли догадываться, что этот седок есть
сам владелец шведок и экипажа и что ему, как пять пальцев собственной руки, знакомы подводные камни и бездонные пучины этого угла Петербургской стороны.
— Не буду, — отвечала, улыбаясь, Агата, чувствуя, что у нее в
самом деле в глазах все как-то начинало рябить и двоиться. — Вы думаете, что я в
самом деле пятилетняя девочка: я могу делать
то же, что и все; я вот беру еще стакан шампанского и выпиваю его.
Письмо это было написано по-французски, а как Белоярцев не умел свободно справляться с этим языком,
то его читала и переводила Каверина. Ее
же Белоярцев просил перевести на французский язык и переписать составленный им ответ. Ответ этот был нарочито велик, полон умных слов и
самых курьезных советов.
— Э! полноте, Белоярцев! Повторяю, что мне нет никакого дела до
того, что с вами произошел какой-то кур-кен-переверкен. Если между нами есть, как вы их называете, недоразумения, так тут ни при чем ваши отрицания. Мой приятель Лобачевский несравненно больший отрицатель, чем все вы; он даже вон отрицает вас
самих со всеми вашими хлопотами и всего ждет только от выработки вещества человеческого мозга, но между нами нет
же подобных недоразумений. Мы не мешаем друг другу. Какие там особенные принципы!..
В первый
же день своего прибытия, при разговоре об опере «Юдифь», она спросила: в
самом ли деле было такое происшествие или это фантазия? и с
тех пор не уставала утешать серьезно начитанных гражданок
самыми непостижимыми вопросами.
— Что ты! что ты! — останавливала ее Полинька и, взглянув по
тому же направлению,
сама вскрикнула.
— Ну как
же, важное блюдо на лопате твой писатель. Знаем мы их — теплые тоже ребята; ругай других больше, подумают,
сам, мол, должно, всех умней. Нет, брат, нас с дороги этими сочинениями-то не сшибешь. Им там сочиняй да сочиняй, а тут что устроил, так
то и лучше
того, чем не было ничего. Я, знаешь, урывал время, все читал, а нонче ничего не хочу читать — осерчал.
Неточные совпадения
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А
то, мой друг, суди ты
сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот… какой
же я болван! // Ты к ним на
той неделе зван. —
Впрочем, редко случалось, чтобы это было довезено домой; почти в
тот же день спускалось оно все другому, счастливейшему игроку, иногда даже прибавлялась собственная трубка с кисетом и мундштуком, а в другой раз и вся четверня со всем: с коляской и кучером, так что
сам хозяин отправлялся в коротеньком сюртучке или архалуке искать какого-нибудь приятеля, чтобы попользоваться его экипажем.
Когда дорога понеслась узким оврагом в чащу огромного заглохнувшего леса и он увидел вверху, внизу, над собой и под собой трехсотлетние дубы, трем человекам в обхват, вперемежку с пихтой, вязом и осокором, перераставшим вершину тополя, и когда на вопрос: «Чей лес?» — ему сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись из леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых и старых ив и лоз, в виду тянувшихся вдали возвышений, и перелетела мостами в разных местах одну и
ту же реку, оставляя ее
то вправо,
то влево от себя, и когда на вопрос: «Чьи луга и поемные места?» — отвечали ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога на гору и пошла по ровной возвышенности с одной стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи и ячменя, с другой
же стороны мимо всех прежде проеханных им мест, которые все вдруг показались в картинном отдалении, и когда, постепенно темнея, входила и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку по зеленому ковру до
самой деревни, и замелькали кирченые избы мужиков и крытые красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце и без вопроса знало, куды приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец почти такими словами: «Ну, не дурак ли я был доселе?
И, может быть, в сем
же самом Чичикове страсть, его влекущая, уже не от него, и в холодном его существовании заключено
то, что потом повергнет в прах и на колени человека пред мудростью небес.
Когда она говорила, у ней, казалось, все стремилось вослед за мыслью: выраженье лица, выраженье разговора, движенье рук,
самые складки платья как бы стремились в
ту же сторону, и казалось, как бы она
сама вот улетит вослед за собственными ее словами.