Неточные совпадения
Она томилась, рвалась, выплакала все глаза, отстояла колени, молясь
теплой заступнице мира холодного, просила ее спасти его и дать ей силы совладать
с страданием вечной разлуки и через два месяца стала навещать старую знакомую своей матери, инокиню Серафиму, через полгода совсем переселилась к ней, а еще через полгода, несмотря ни на просьбы и заклинания семейства, ни на угрозы брата похитить ее из монастыря силою, сделалась сестрою Агниею.
В другое время, в светлую лунную ночь, его все-таки нужно поманывать умненечко, осторожно, соображая предательский звук
с расстоянием жертвы; а в
теплые безлунные ночи, предшествующие серым дням, птица совершенно ошалевает от сладострастья.
Даже ярмарочные купцы, проезжая на возах своего гнилого товара, не складают тогда в головах барышей и прибытков и не клюют носом, предаваясь соблазнительным мечтам о ловком банкротстве, а едут молча смотря то на поле, волнующееся под легким набегом
теплого ветерка, то на задумчиво стоящие деревья, то на тонкий парок, поднимающийся
с сонного озерца или речки.
Девушки встали
с дрожек и без малого почти все семь верст прошли пешком. Свежее,
теплое утро и ходьба прекрасно отразились на расположении их духа и на их молодых, свежих лицах, горевших румянцем усталости.
Доктор урезонил Лизавету Егоровну: ее привели в
теплую комнатку конторщика, напоили горячим чаем
с вином, птичница вытерла ее спиртом и уложила на конторщикову постель, покрытую чистою простынею.
До приезда Женни старик жил, по собственному его выражению, отбившимся от стада зубром: у него было чисто,
тепло и приютно, но только со смерти жены у него было везде тихо и пусто. Тишина этого домика не зналась со скукою, но и не знала оживления, которое снова внесла в него
с собою Женни.
Погода была
теплая и немножко сырая. Дул южный ветерок,
с крыш капали капели, дорожки по улицам чернели и маслились, но запад неба окрашивался холодным розовым светом и маленькие облачка
с розовыми окраинами, спеша, обгоняли друг друга.
У Пармена Семеновича был собственный двухэтажный дом у Введенья в Барашах. Когда Розанов
с Лобачевским подъехали к этому дому, из него во все окна глядел
теплый, веселый свет.
Лобачевский уехал в Петербург: прощались они
с Розановым по-дружески. Розанов даже заплакал, целуясь
с ним на дебаркадере: иначе он не умел проститься
с человеком, который ему стал мил и близок. Лобачевский тоже поцеловал Розанова
теплыми устами.
Все там было свое как-то: нажгут дома, на происшествие поедешь, лошадки фыркают, обдавая тонким облаком взметенного снега, ночь в избе, на соломе, спор
с исправником, курьезные извороты прикосновенных к делу крестьян, или езда
теплою вешнею ночью, проталины, жаворонки так и замирают, рея в воздухе, или, наконец, еще позже, едешь и думаешь… тарантасик подкидывает, а поле как посеребренное, и по нем ходят то тяжелые драхвы, то стальнокрылые стрепеты…
— Да так; оттого, что лычко
с ремешком не вяжется. Она меня не поддержит, а я человек разбитый: мне нужно много снисхождения. Я хотел бы хоть каплю простого,
теплого участия.
После разрыва
с Лизою Розанову некуда стало ходить, кроме Полиньки Калистратовой; а лето хотя уже и пришло к концу, но дни стояли прекрасные,
теплые, и дачники еще не собирались в пыльный город. Даже Помада стал избегать Розанова. На другой день после описанного в предшедшей главе объяснения он рано прибежал к Розанову, взволнованным, обиженным тоном выговаривал ему за желание поссорить его
с Лизою. Никакого средства не было урезонить его и доказать, что такого желания вовсе не существовало.
Прощались они
с Полинькою самым
теплым, самым задушевным образом, даже давали друг другу советы, как жить в Москве.
У Варвары Алексеевны было десять или двенадцать каморочек, весьма небольших, но довольно чистеньких, сухих,
теплых и светлых; да и сама Варвара Алексеевна была женщина весьма
теплая и весьма честная: обращалась
с своими квартирантками весьма ласково, охраняла их от всяких обид; брала
с них по двенадцати рублей со всем: со столом, чаем и квартирой и вдобавок нередко еще «обжидала» деньжонки.
Полинька Калистратова обыкновенно уходила от Лизы домой около двух часов и нынче ушла от Лизы в это же самое время. Во всю дорогу и дома за обедом Розанов не выходил из головы у Полиньки. Жаль ей очень его было. Ей приходили на память его
теплая расположенность к ней и хлопоты о ребенке, его одиночество и неуменье справиться
с своим положением. «А впрочем, что можно и сделать из такого положения?» — думала Полинька и вышла немножко погулять.
Розанов даже до сцены
с собою не допустил Ольгу Александровну. Ровно и
тепло сдержал он радостные восторги встретившей его прислуги; спокойно повидался
с женою, которая сидела за чаем и находилась в тонах; ответил спокойным поклоном на холодный поклон сидевшей здесь Рогнеды Романовны и, осведомясь у девушки о здоровье ребенка, прошел в свою комнату.
Кроме Полиньки Калистратовой, к Лизе допускался еще Юстин Помада,
с которым Лиза в эту пору опять стала несравненно
теплее и внимательнее.
Абрамовна вышла из его комнаты
с белым салатником, в котором растаял весь лед, приготовленный для компрессов. Возвращаясь
с новым льдом через гостиную, она подошла к столу и задула догоравшую свечу. Свет был здесь не нужен. Он только мог мешать крепкому сну Ольги Сергеевны и Софи, приютившихся в
теплых уголках мягкого плюшевого дивана.
Только когда Лиза поднималась идти домой, старуха исчезала из комнаты и выползала в переднюю боковой дверью. Кропочась на прислугу, она
с серьезной физиономией снимала
с вешалки
теплое пальто Лизы и, одевая ее, ворчала...
В один из хороших,
теплых дней, — именно в тот день; когда случился нижеследующий анекдот, — Ревякин, Красин и Мечникова
с Агатой наняли карету и отправились в Парголово. Оставив экипаж, они пошли побродить по лесу и разбрелись. Агата шла
с Красиным, а Мечникова как-то приотстала
с Ревякиным, и очень долго одна пара не могла в лесу найти другую.
Предводитель отряда, напившись
теплого чаю
с ромом, ушел в небольшой сенной сарайчик стражника и спал там, укрывшись
теплою медвежьей шубой
с длиннейшими рукавами.
В
теплой хате
с великим смрадом на одной лавке был прилеплен стеариновый огарок и лежали две законвертованные бумаги, которые Райнер, стоя на коленях у лавки, приготовил по приказанию своего отрядного командира.
Опрятный и вежливый лакей снял
с нее шубку и
теплые сапожки и отворил ей дверь в просторную комнату
с довольно простою, но удобно и рассудительно размещенною мебелью.
— Ну как же, важное блюдо на лопате твой писатель. Знаем мы их —
теплые тоже ребята; ругай других больше, подумают, сам, мол, должно, всех умней. Нет, брат, нас
с дороги этими сочинениями-то не сшибешь. Им там сочиняй да сочиняй, а тут что устроил, так то и лучше того, чем не было ничего. Я, знаешь, урывал время, все читал, а нонче ничего не хочу читать — осерчал.
Неточные совпадения
Уж налились колосики. // Стоят столбы точеные, // Головки золоченые, // Задумчиво и ласково // Шумят. Пора чудесная! // Нет веселей, наряднее, // Богаче нет поры! // «Ой, поле многохлебное! // Теперь и не подумаешь, // Как много люди Божии // Побились над тобой, // Покамест ты оделося // Тяжелым, ровным колосом // И стало перед пахарем, // Как войско пред царем! // Не столько росы
теплые, // Как пот
с лица крестьянского // Увлажили тебя!..»
До первых чисел июля все шло самым лучшим образом. Перепадали дожди, и притом такие тихие,
теплые и благовременные, что все растущее
с неимоверною быстротой поднималось в росте, наливалось и зрело, словно волшебством двинутое из недр земли. Но потом началась жара и сухмень, что также было весьма благоприятно, потому что наступала рабочая пора. Граждане радовались, надеялись на обильный урожай и спешили
с работами.
Еще во времена Бородавкина летописец упоминает о некотором Ионке Козыре, который, после продолжительных странствий по
теплым морям и кисельным берегам, возвратился в родной город и привез
с собой собственного сочинения книгу под названием:"Письма к другу о водворении на земле добродетели". Но так как биография этого Ионки составляет драгоценный материал для истории русского либерализма, то читатель, конечно, не посетует, если она будет рассказана здесь
с некоторыми подробностями.
— А! княгиня, каково! — сияя радостной улыбкой, сказал Степан Аркадьич, вдруг появившийся в середине толпы. — Неправда ли, славно,
тепло сказал? Браво! И Сергей Иваныч! Вот вы бы сказали от себя так — несколько слов, знаете, ободрение; вы так это хорошо, — прибавил он
с нежной, уважительной и осторожной улыбкой, слегка за руку подвигая Сергея Ивановича.
Обед стоял на столе; она подошла, понюхала хлеб и сыр и, убедившись, что запах всего съестного ей противен, велела подавать коляску и вышла. Дом уже бросал тень чрез всю улицу, и был ясный, еще
теплый на солнце вечер. И провожавшая ее
с вещами Аннушка, и Петр, клавший вещи в коляску, и кучер, очевидно недовольный, — все были противны ей и раздражали ее своими словами и движениями.