Неточные совпадения
Своего у Никитушки ничего не было: ни жены, ни детей, ни кола, ни двора, и он сам о себе говорил, что он
человек походный.
— Этой науки, кажется, не ты одна не знаешь. По-моему, жить надо как живется; меньше говорить, да больше делать, и еще больше думать; не быть эгоисткой, не выкраивать из всего только одно
свое положение, не обращая внимания на обрезки, да, главное дело, не лгать ни себе, ни
людям. Первое дело не лгать.
Людям ложь вредна, а себе еще вреднее. Станешь лгать себе, так всех обманешь и сама обманешься.
— От многого. От неспособности сжиться с этим миром-то; от неуменья отстоять себя; от недостатка сил бороться с тем, что не всякий поборет. Есть
люди, которым нужно, просто необходимо такое безмятежное пристанище, и пристанище это существует, а если не отжила еще потребность в этих учреждениях-то, значит, всякий молокосос не имеет и права называть их отжившими и поносить в глаза
людям, дорожащим
своим тихим приютом.
— Как вам сказать? — отвечала Феоктиста с самым простодушным выражением на
своем добром, хорошеньком личике. — Бывает, враг смущает
человека, все по слабости по нашей. Тут ведь не то, чтоб как со злости говорится что или делается.
Верстовой столб представляется великаном и совсем как будто идет, как будто вот-вот нагонит; надбрежная ракита смотрит горою, и запоздалая овца, торопливо перебегающая по разошедшимся половицам моста, так хорошо и так звонко стучит
своими копытками, что никак не хочется верить, будто есть
люди, равнодушные к красотам природы,
люди, способные то же самое чувствовать, сидя вечером на каменном порожке инвалидного дома, что чувствуешь только, припоминая эти милые, теплые ночи, когда и сонная река, покрывающаяся туманной дымкой, <и> колеблющаяся возле ваших ног луговая травка, и коростель, дерущий
свое горло на противоположном косогоре, говорят вам: «Мы все одно, мы все природа, будем тихи теперь, теперь такая пора тихая».
Ну ведь и у нас есть учители очень молодые, вот, например, Зарницын Алексей Павлович, всего пятый год курс кончил, Вязмитинов, тоже пять лет как из университета;
люди свежие и неустанно следящие и за наукой, и за литературой, и притом
люди добросовестно преданные
своему делу, а посмотри-ка на них!
— Господа! вот моя дочь. Женичка! рекомендую тебе моих сотоварищей: Николай Степанович Вязмитинов и Алексей Павлович Зарницын, — проговорил смотритель, представляя раз вечером
своей дочери двух очень благопристойных молодых
людей.
— Уж и по обыкновению! Эх, Петр Лукич! Уж вот на кого Бог-то, на того и добрые
люди. Я, Евгения Петровна, позвольте, уж буду искать сегодня исключительно вашего внимания, уповая, что свойственная человечеству злоба еще не успела достичь вашего сердца и вы, конечно, не найдете самоуслаждения допиливать меня, чем занимается весь этот прекрасный город с
своим уездом и даже с
своим уездным смотрителем, сосредоточивающим в
своем лице половину всех добрых свойств, отпущенных нам на всю нашу местность.
Уйдите от нас, гадких и вредных
людей, и пожалейте, что мы еще, к несчастию, не самые гадкие
люди своего просвещенного времени.
— Другое дело, если бы оставила ты
свое доброе родным, или не родным, да
людям, которые понимали бы, что ты это делаешь от благородства, и сами бы поучались быть поближе к добру-то и к Богу.
— Нет, не таков. Ты еще осенью был
человеком, подававшим надежды проснуться, а теперь, как Бахаревы уехали, ты совсем — шут тебя знает, на что ты похож — бестолков совсем, милый мой, становишься. Я думал, что Лизавета Егоровна тебя повернет
своей живостью, а ты, верно, только и способен миндальничать.
Белинский-то — хоть я и позабывал у него многое — рассуждает ведь тут о
человеке нравственно развитом, а вы, шуты, сейчас при
своем развитии на человечество тот мундир и хотите напялить, в котором оно ходить не умеет.
Когда
люди входили в дом Петра Лукича Гловацкого, они чувствовали, что здесь живет совет и любовь, а когда эти
люди знакомились с самими хозяевами, то уже они не только чувствовали витающее здесь согласие, но как бы созерцали олицетворение этого совета и любви в старике и его жене. Теперь
люди чувствовали то же самое, видя Петра Лукича с его дочерью. Женни, украшая собою тихую, предзакатную вечерню старика, умела всех приобщить к
своему чистому празднеству, ввести в
свою безмятежную сферу.
Вспомните это недавно прошедшее время, когда небольшая горсть «
людей, довременно растленных», проснулась, задумалась и зашаталась в
своем гражданском малолетстве.
Честная горсть
людей, не приготовленных к честному общественному служению, но полюбивших добро и возненавидевших ложь и все лживые положения, виновата
своею нерешительностью отречься от приставших к ней дурачков; она виновата недостатком самообличения.
Доктор, впрочем, бывал у Гловацких гораздо реже, чем Зарницын и Вязмитинов: служба не давала ему покоя и не позволяла засиживаться в городе; к тому же, он часто бывал в таком мрачном расположении духа, что бегал от всякого сообщества. Недобрые
люди рассказывали, что он в такие полосы пил мертвую и лежал ниц на продавленном диване в
своем кабинете.
А когда бархатная поверхность этого луга мало-помалу серела, клочилась и росла, деревня вовсе исчезала, и только длинные журавли ее колодцев медленно и важно, как бы по собственному произволу, то поднимали, то опускали
свои шеи, точно и в самом деле были настоящие журавли, живые, вольные птицы божьи, которых не гнет за нос к земле веревка, привязанная
человеком.
Как всегда бывает в жизни, что смирными и тихими
людьми занимаются меньше, чем
людьми, смело заявляющими о
своем существовании, так, кажется, идет и в нашем романе.
Мы должны были в последних главах показать ее обстановку для того, чтобы не возвращаться к прошлому и, не рисуя читателю мелких и неинтересных сцен однообразной уездной жизни, выяснить, при каких декорациях и мотивах спокойная головка Женни доходила до составления себе ясных и совершенно самостоятельных понятий о
людях и их деятельности, о себе, о
своих силах, о
своем призвании и обязанностях, налагаемых на нее долгом в действительном размере ее сил.
В
своей чересчур скромной обстановке Женни, одна-одинешенька, додумалась до многого. В ней она решила, что ее отец простой, очень честный и очень добрый
человек, но не герой, точно так же, как не злодей; что она для него дороже всего на свете и что потому она станет жить только таким образом, чтобы заплатить старику самой теплой любовью за его любовь и осветить его закатывающуюся жизнь. «Все другое на втором плане», — думала Женни.
Кружок
своих близких
людей она тоже понимала. Зарницын ей представлялся добрым, простодушным парнем, с которым можно легко жить в добрых отношениях, но она его находила немножко фразером, немножко лгуном, немножко
человеком смешным и до крайности флюгерным. Он ей ни разу не приснился ночью, и она никогда не подумала, какое впечатление он произвел бы на нее, сидя с нею tête-а-tête [Наедине (франц.).] за ее утренним чаем.
Все близкие к ней по
своему положению
люди стояли памятниками прошедших привязанностей.
Они надоедят всем; поверьте, придет время, когда они всем надоедят, и как бы теоретики ни украшали
свои кровати,
люди от них бегать станут.
Свои холодные, даже презрительные отношения к ежедневным хлопотам и интересам всех окружающих ее
людей она выдерживала ровно, с невозмутимым спокойствием, никому ни в чем не попереча, никого ничем не задирая.
— Да, покидаю, покидаю. Линия такая подошла, ваше превосходительство, — отвечал дьякон с развязностью русского
человека перед сильным лицом, которое вследствие особых обстоятельств отныне уже не может попробовать на нем
свои силы.
«Экая все мразь!» — подумала, закусив губы, Лиза и гораздо ласковее взглянула на Розанова, который при всей
своей распущенности все-таки более всех подходил, в ее понятиях, к
человеку.
— Да-с, это звездочка! Сколько она скандалов наделала, боже ты мой! То убежит к отцу, то к сестре; перевозит да переносит по городу
свои вещи. То расходится, то сходится.
Люди, которым Розанов сапог бы
своих не дал чистить, вон, например, как Саренке, благодаря ей хозяйничали в его домашней жизни, давали советы, читали ему нотации. Разве это можно вынести?
— Да ведь нельзя же, Евгения Петровна, чтоб он одобрял ее чудотворства. Чужим
людям это случай
свои гуманные словеса в ход пустить, а ведь ему они больны.
— Это он тебе не про революцию ли про
свою нагородыв? Слухай его! Ему только и дела, что побрехеньки
свои распускать. Знаю я сию революцию-то с московьскими панычами: пугу покажи им, так геть, геть — наче зайцы драпнут. Ты, можэ, чому и справди повирив? Плюнь да перекрестысь. Се мара. Нехай воны на сели дурят, где
люди прусты, а мы бачимо на чем свинья хвост носит. Это, можэ, у вас там на провинцыи так зараз и виру дают…
— Да, если хотите смотреть с
своей узкой, патриотической точки зрения, это будет, может статься, чужой
человек.
Германская революция была во всем разгаре. Старик Райнер оставался дома и не принимал в ней, по-видимому, никакого непосредственного участия, но к нему беспрестанно заезжали какие-то новые
люди. Он всегда говорил с этими
людьми, запершись в
своем кабинете, давал им проводников, лошадей и денег и сам находился в постоянном волнении.
Люди работают себе темницу и постыдно шутят над
своей неволей.
Слышит рассказы о равнодушии германского императора к жалобам швейцарцев и грозный обет собирать
людей и отстоять
свою свободу.
Изредка только по этому простору сидят убогие деревеньки, в которых живут
люди, не знакомые почти ни с какими удобствами жизни; еще реже видны бедные церкви, куда народ вносит
свое горе,
свою радость.
На двадцать втором году Вильгельм Райнер возвратился домой, погостил у отца и с его рекомендательными письмами поехал в Лондон. Отец рекомендовал сына Марису, Фрейлиграту и
своему русскому знакомому, прося их помочь молодому
человеку пристроиться к хорошему торговому дому и войти в общество.
И тут-то ему вспомнились опоэтизированные рассказы о русской общине, о прирожденных наклонностях русского народа к социализму; припомнились русские
люди, которые заявили
свою решительность, и
люди, приезжавшие из России с рассказами о
своей решительности и об удобстве настоящей поры для коренного социального переворота, к которому общество созрело, а народ готов искони и все ждет только опытных вождей и смелых застрельщиков.
Из неодушевленной обстановки он заметил то, что мы упомянули, описывая физиономию рабочего покоя Рациборского. Розанов знал, в какую сферу его вводит новое знакомство, и обратил
свое внимание на живых
людей, которые здесь присутствовали.
Прошло более часа, как загадочный
человек сделал последнее домашнее распоряжение, а он все ходил по комнате, опустив на грудь
свою умную голову и смотря на схваченные спереди кисти белых рук.
— Урсула слишком поторопилась дать
свое слово: она не может быть и никогда не будет женою нерешительного
человека.
Сусанна росла недовольною Коринной у одной
своей тетки, а Вениамин, обличавший в
своем характере некоторую весьма раннюю нетерпимость, получал от родительницы каждое первое число по двадцати рублей и жил с некоторыми военными
людьми в одном казенном заведении. Он оттуда каким-то образом умел приходить на университетские лекции, но к матери являлся только раз в месяц. Да, впрочем, и сама мать стеснялась его посещениями.
Малек-Адель поздоровался с Розановым вежливо, но холодно, с тем особым оттенком, который умеют придавать
своим приветствиям министры и вообще
люди, живущие открытым домом и равнодушно смотрящие на всякого нового посетителя.
Задняя фигура могла быть очень удобна в живой картине, где был бы нужен тип известного русского
человека, торгующего
своим братом, скотом.
— Так, не знаю: «мы
люди скромные, не строим баррикад и преспокойнейше гнием в
своем болоте».
Как праотец, изгнанный из рая, вышел из ворот маркизиного дома Пархоменко на улицу и, увидев на балконе маркизино общество, самым твердым голосом сторговал за пятиалтынный извозчика в гостиницу Шевалдышева. Когда успокоившаяся маркиза возвратилась и села на
свой пружинный трон, Бычков ткнул
человек трех в ребра и подступил к ней с словами...
— Крепкие старики, — объяснял щеголь. — Упрямы бывают, но крепкие, настоящие
люди,
своему отечеству патриоты. Я, разумеется,
человек центральный; я, можно сказать, в самом центре нахожусь: политику со всеми веду, потому что у меня все расчеты и отправки, и со всякими
людьми я имею обращение, а только наши старики — крепкие
люди: нельзя их ничем покорить.
В уголке стоял худенький, маленький
человек с белокурою головою и жиденькой бородкой. Длинный сюртук висел на нем, как на вешалке, маленькие его голубые глазки, сверкающие фантастическим воодушевлением, были постоянно подняты к небу, а руки сложены крестом на груди, из которой с певучим рыданием летел плач Иосифа, едущего на верблюдах в неволю и видящего гроб
своей матери среди пустыни, покинутой их родом.
По натуре он был более поэт, рыболов, садовод и охотник; вообще мирный помещик, равнодушный ко всем приманкам почести и тщеславия, но служил весь
свой век, был прокурором в столице, потом губернатором в провинции, потом сенатором в несравненной Москве, и на всяком месте он стремился быть
человеком и был им, насколько позволяли обстоятельства.
Глаза у Варвары Ивановны были сильно наплаканы, и лицо немножко подергивалось, но дышало решимостью и притом такою решимостью, какая нисходит на лицо
людей, изобретших гениальный путь к
своему спасению и стремящихся осуществить его во что бы то ни стало.
— А! милости прошу, пожалуйте, — воскликнул центральный
человек. — Как они, в
своем здоровье?
Военный старик спокойно снимал
свою фуражку и совершенно с одинаковым вниманием отвечал на каждый поклон. С ним вместе откланивался и Илья Артамонович. Иногда военный старик останавливал кого-нибудь из известных ему
людей и предлагал один-два короткие вопроса и затем опять делал
своему соседу короткие односложные замечания, после которых они улыбались едва заметною улыбкою и задумывались.