Неточные совпадения
— А ваши еще страннее и еще вреднее. Дуйте, дуйте ей, сударыня, в уши-то,
что она несчастная,
ну и в самом деле увидите несчастную. Москва ведь от грошовой свечи сгорела.
Вы вот сегодня все выболтали уж, так и беретесь снова за старую песню.
— Выпалить —
ну что же! Где я приказывал выпалить? — Я приказал салют сделать, как с моста съедут, а
вы…
—
Чего ж ты сердишься, Лиза? Я ведь не виновата,
что у меня такая натура. Я ледышка, как
вы называли меня в институте,
ну и
что ж мне делать,
что я такая ледышка. Может быть, это и лучше.
—
Ну, однако, это уж надоело. Знайте же,
что мне все равно не только то,
что скажут обо мне ваши знакомые, но даже и все то,
что с этой минуты станете обо мне думать сами
вы, и моя мать, и мой отец. Прощай, Женни, — добавила она и шибко взбежала по ступеням крыльца.
—
Ну, ты, Помада, грей вино, да хлопочи о помещении для Лизаветы Егоровны.
Вам теперь прежде всего нужно тепло да покой, а там увидим,
что будет. Только здесь, в нетопленом доме,
вам ночевать нельзя.
—
Ну,
что еще выдумаете!
Что тут о философии. Говоря о философии-то, я уж тоже позайму у Николая Степановича гегелевской ереси да гегелевскими словами отвечу
вам,
что философия невозможна там, где жизнь поглощена вседневными нуждами. Зри речь ученого мужа Гегеля, произнесенную в Берлине, если не ошибаюсь, осенью тысяча восемьсот двадцать восьмого года. Так, Николай Степанович?
—
Ну, это другой вопрос. Прежде всего
вы глубоко убеждены в том,
что так жить, как
вы живете, при вашей обстановке и при вашем характере, жить невозможно?
—
Ну, это у
вас… Впрочем,
что ж: отделяйтесь. Мы
вас держать не станем.
—
Ну и
что ж такое?
Ну и
что ж такое
вы рассуждаете против брака? — взъелась на него опять маркиза.
—
Ну вот.
Вы, милостивый государь, с нами познакомьтесь. Мы хоша и мужики пишемся,
ну мы людей понимаем, какой сорт к
чему относится. Мы тебя не обидим… только нас не обидь, — опять усмехнувшись, докончил Канунников.
— Барин! барин!
что ты это поешь-то? Какие такие в нашем звании кормилицы полагаются? Это у
вас кормилицы. В законе сказано: «сосцы матэрэ моэя, ими же воспита мя».
Ну,
что ж ты можешь против закона?
— Э, полноте;
ну а, наконец, польский и пусть будет польский:
что нам до этого за дело? А
вы вот меня с тем-то, с раскольником-то, сведите.
— Сюда, сюда, — звал Бахарев, указывая на маленькую дверцу. —
Ну,
что вы? как? — расспрашивал Бахарев Розанова.
— Егор Николаевич, мы еще с Лизой квартирку нашли, — произнесла, входя в шляпке, Ольга Сергеевна и, увидев Розанова, тотчас добавила: — Ах, Дмитрий Петрович! Вот сюрприз-то!
Ну, как
вы?
что с
вами?
— Зачем же
вы, господа, раскольников-то путаете? — начал Стрепетов. —
Ну, помилуйте, скажите: есть ли тут смысл?
Ну что общего, например скажем, хоть с этими вашими сойгами у русского человека?
—
Ну, давайте руку. Я очень рад,
что я в
вас не ошибся. Теперь прощайте. Мы все переговорили, и я устал: силы плохи.
—
Ну уж пусть ведут, а сам я не пойду. Лучше вот
что, — начал он, — лучше слетайте
вы, милый Персиянцев…
А как собственно феи ничего не делали и даже не умели сказать,
что бы такое именно, по их соображениям, следовало обществу начать делать, то Лиза, слушая в сотый раз их анафематство над девицей Бертольди, подумала: «
Ну, это, однако, было бы не совсем худо, если бы в числе прочей мелочи могли смести и
вас». И Бертольди стала занимать Лизу. «Это совсем новый закал, должно быть, — думала она, — очень интересно бы посмотреть,
что это такое».
— Я видел,
что ваша жена с душком,
ну да
что ж такое, женщины ведь все сумасшедшие. А
вы себе табакерку купите: она капризничать, а
вы табачку понюхайте да свое дело делайте.
—
Ну это, Лизавета Егоровна,
вы сами придумали, а мое мнение о теориях я еще сто лет назад
вам высказывал. Не верю в теоретиков,
что ж мне делать.
—
Ну, извините, я уж не могу с
вами и говорить после того,
что вы сказали при двух женщинах.
—
Ну что, как
вы нынче живете, mademoiselle Бертольди? — спросил ее Розанов.
—
Ну, а
что же
вы меня ни о
чем не спросите, Лизавета Егоровна: я ведь
вам о многом кое о
чем могу рассказать.
—
Ну, а
вы, Белоярцев,
что поделываете?
— Да
что это
вы говорите, — вмешалась Бертольди. — Какое же дело кому-нибудь верить или не верить. На приобретение ребенка была ваша воля,
что ж,
вам за это деньги платить,
что ли? Это, наконец, смешно!
Ну, отдайте его в воспитательный дом. Удивительное требование: я рожу ребенка и в награду за это должна получать право на чужой труд.
— Господа! не браните меня, пожалуйста: я ведь одичала, отвыкла от
вас. Садитесь лучше, дайте мне посмотреть на
вас.
Ну,
что ты теперь, Полина?
— А на
что тебе старший!
Ну, я
вам всем старший. Надя! приказываю тебе, чтоб ты нынче пришла мне пятки почесать. — Я тебе старший, ты, смотри, слушайся, — приходи.
— Да кто лечит? Сулима наш прописывает. Вот сейчас перед вашим приходом чуть с ним не подралась: рецепт прописал, да смотрю, свои осматки с ног скидает, а его новые сапожки надевает.
Вам, говорит, пока
вы больны, выходить некуда. А он молчит.
Ну что же это такое: последние сапожонки, и то у живого еще с ног волокут! Ведь это ж аспиды, а не люди.
—
Ну что, каково
вам, Райнер? — громким и веселым голосом крикнул Котырло.
— Да вот же всё эти,
что опивали да объедали его, а теперь тащат, кто за
что схватится.
Ну, вот видите, не правду ж я говорила: последний халат — вот он, — один только и есть, ему самому, станет обмогаться, не во
что будет одеться, а этот глотик уж и тащит без меня. — «Он, говорит, сам обещал», перекривляла Афимья. — Да кто
вам, нищебродам, не пообещает! Выпросите. А вот он обещал, а я не даю: вот тебе и весь сказ.
—
Ну да, вот то-то и есть,
что все
вам «по сердцу» нужно, — отвечал с неудовольствием Белоярцев.
—
Ну и
что ж такое? — говорил Белоярцев в другом месте, защищая какого-то мелкого газетного сотрудника, побиваемого маленьким путейским офицером. — Можно и сто раз смешнее написать, но
что же в этом за цель? Он, например, написал: «свинья в ермолке», и смешно очень, а я напишу: «собака во фраке», и будет еще смешнее. Вот
вам и весь ваш Гоголь; вот и весь его юмор!
—
Ну вот! Ах
вы, Лизавета Егоровна! — воскликнул Помада сквозь грустную улыбку. —
Ну скажите,
ну что я за человек такой? Пока я скучал да томился, никто над этим не удивлялся, а когда я, наконец, спокоен, это всем удивительно. На свою дорогу напал: вот и все.
—
Ну ведь вот то-то и есть,
что с
вами не сговоришь. Отчего ж я думаю иначе? Верно уж я имею свои основания, — заговорил Белоярцев, позволивший себе по поводу экстренного случая и с Лизою беседовать в своем любимом тоне.
— Ну-с, господин Белоярцев! — взялась за него Лиза. — До
чего вы нас довели?
— Мне давно надоело жить, — начал он после долгой паузы. — Я пустой человек… ничего не умел, не понимал, не нашел у людей ничего. Да я… моя мать была полька… А
вы… Я недавно слышал,
что вы в инсуррекции… Не верил… Думал, зачем
вам в восстание? Да…
Ну, а вот и правда… вот
вы смеялись над национальностями, а пришли умирать за них.
—
Ну, это мы увидим, — отвечал Розанов и, сбросив шубу, достал свою карточку, на которой еще прежде было написано: «В четвертый и последний раз прошу
вас принять меня на самое короткое время. Я должен говорить с
вами по делу вашей свояченицы и смею
вас уверить,
что если
вы не удостоите меня этой чести в вашем кабинете, то я заговорю с
вами в другом месте».
—
Ну, это только показывает,
что до
вас о житье Лизаветы Егоровны доходили слишком неверные и преднамеренно извращенные в дурную сторону слухи.
—
Ну так я скажу
вам,
что это уж сделано.
—
Ну вот!
Вы говорите почти, а Женни смотрит какими-то круглыми глазами, точно боится,
что я от денег в обморок упаду, — забавные люди! Тут не может быть никакого почти, и отказал, так, значит, начисто отказал.
—
Ну, а
что твой камрад Звягин, с которым
вы университет переворачивали: где он нынче воюет? — спрашивал за ужином Ипполита Вязмитинов.
Ну что это за люди, я
вас спрашиваю?
— Нет, этого, должно, не надеется: денег у меня опять просила. «Ты, говорит, Лука Никонович, мужикам даешь, а мне дать не хочешь». — «Мужики, говорю, ваше превосходительство, деньгу в дело обращают, а
вам на
что она?» — «Видишь, говорит, я внучку снаряжаю». — «
Ну, говорю, это, сударыня, кабы за ровню, точно
что помочь надо; а такой, говорю, почтенный жених этакую невесту и без всего должен взять да на ручках носить и пыль обдувать».
—
Ну, вот видишь! Я говорил, сами надумаются. Так-то, матушка сестрица: вот и пойдет у нас город городом.
Чего доброго, нате
вам, еще и театр заведем. Знай наших!