Неточные совпадения
Своего у Никитушки
ничего не было: ни жены, ни детей, ни кола, ни двора, и он сам о себе
говорил, что он человек походный.
— Что, мол, пожар, что ли?» В окно так-то смотрим, а он глядел, глядел на нас, да разом как крикнет: «Хозяин,
говорит, Естифей Ефимыч потонули!» — «Как потонул? где?» — «К городничему,
говорит, за реку чего-то пошли, сказали, что коли Федосья Ивановна, — это я-то, — придет, чтоб его в чуланчике подождали, а тут, слышим, кричат на берегу: „Обломился, обломился, потонул!“ Побегли —
ничего уж
не видно, только дыра во льду и водой сравнялась, а приступить нельзя, весь лед иструх».
— Ну, уж половину соврала. Я с ней
говорила и из глаз ее вижу, что она
ничего не знает и в помышлении
не имеет.
— Нет, матушка, верно,
говорю:
не докладывала я
ничего о ней, а только докладала точно, что он это, как взойдет в храм божий, так уставит в нее свои бельмы поганые и так и
не сводит.
— Умру,
говорит, а правду буду
говорить. Мне,
говорит, сработать на себя
ничего некогда, пусть казначею за покупками посылают. На то она,
говорит, казначея, на то есть лошади, а я
не кульер какой-нибудь, чтоб летать. Нравная женщина!
— Да что ж умеешь? Вон видишь,
говоришь: «опух велик»,
ничего не разберешь, значит.
— Ты забудь, забудь, —
говорила она сквозь слезы, — потому что я… сама
ничего не помню, что я делаю. Меня… так сильно… так сильно… так сильно оби… обидели. Возьми… возьми к себе, друг мой! ангел мой хранитель… сох… сохрани меня.
«
Ничего; она,
говорит,
не дура, только избалована, много о себе думает, первой умницей себя, кажется, считает».
— Я пока служил, всегда
говорил это всем, что верхние без нижних
ничего не сделают.
Ничего не сделают верхние без нижних; я и теперь, расставаясь с службой, утверждаю, что без нижних верхние
ничего не сделают.
— Нет, мечтания. Я знаю Русь
не по-писаному. Она живет сама по себе, и
ничего вы с нею
не поделаете. Если что делать еще, так надо ладом делать, а
не на грудцы лезть. Никто с вами
не пойдет, и что вы мне ни
говорите, у вас у самих-то нет людей.
— Щупает, —
говорил Пармен Семенович, — ни сам
ничем не действует, ни из аптек
не прописывает, а только все ее щупает, просто руками щупает и, хвалить Бога, — зримым веществом идет помощь.
Рассказывать о своем несчастии Полинька
не любила и уклонялась от всякого разговора, имеющего что-нибудь общее с ее судьбою. Поэтому, познакомясь с Розановым, она тщательно избегала всякой речи о его положении и
не говорила о себе
ничего никому, кроме Лизы, да и той сказала только то, что мы слышали, что невольно сорвалось при первом свидании.
Когда всё собрались к Полиньке вечером, на другой день после этого происшествия, она уже совсем поправилась, смеясь над своею вчерашнею истерикою и трусостью,
говорила, что она теперь
ничего не боится, что ее испугало
не внезапное появление мужа, а то, что он схватил и унес дитя.
— Физиология все это объясняет, —
говорил Красин при входе Розанова, — человек одинаково
не имеет права насиловать свой организм. Каждое требование природы совершенно в равной степени заслуживает удовлетворения. Функция, и
ничего более.
— Что, вы какого мнения о сих разговорах? — спрашивал Розанов Белоярцева; но всегда уклончивый Белоярцев отвечал, что он художник и вне сферы чистого художества его
ничто не занимает, — так с тем и отошел. Помада
говорил, что «все это просто скотство»; косолапый маркиз делал ядовито-лукавые мины и изображал из себя крайнее внимание, а Полинька Калистратова сказала, что «это, бог знает, что-то такое совсем неподобное».
— Вы, Дмитрий Петрович,
не убивайтесь, —
говорила ему с участием горничная, — с ними
ничего не случилось: оне здесь-с.
Лиза попросила мать перестать,
не говорить ничего отцу и в тот же день переехала в семью.
Вошла няня.
Говорила,
говорила, долго и много
говорила старуха; Лиза
ничего не слыхала.
— Ну,
не правда ли! — подхватила Бертольди. — Ведь это все лицемерие, пошлость и
ничего более. Ступина
говорит, что это пустяки, что это так принято: тем-то и гадко, что принято. Они подают бурнусы, поднимают с полу носовые платки, а на каждом шагу, в серьезном деле, подставляют женщине ногу;
не дают ей хода и свободы.
— А нет, Анна Львовна, этого нельзя
говорить, — снисходительно заметил Белоярцев. — Это только так кажется, а в существе это и есть тот тонкий путь, которым разврат вводится в человеческое общество. Я вам подаю бурнус, я вам поднимаю платок, я перед вами растворяю двери, потому что это
ничего не стоит, потому что это и вам самим легко было бы сделать без моей помощи.
— Впрочем, я с ними уже
говорила, они
ничего не понимают и хотят платы.
— Слава богу, ему лучше, — сказал Лизе Розанов. — Наблюдайте только, Лизавета Егоровна, чтобы он
не говорил и чтобы его
ничем не беспокоили. Лучше всего, — добавил он, — чтобы к нему
не пускали посетителей.
— Нет… Это совсем
не так. Дмитрий Петрович, я именно против личности вашей
ничего не имею, а если я что-нибудь
говорил в этом роде, то
говорил о несходстве в принципах.
— Да, — проговорила, потянувшись на кресле, Ступина. — Это вот только, как
говорят у нас на Украйне: «do naszego brzega nie plynie nic dobrego», [К нашему берегу
не плывет
ничего хорошего (полъск.).] — и пошла в свою холодную комнату.
Но та, сестры не замечая, // В постеле с книгою лежит, // За листом лист перебирая, // И
ничего не говорит. // Хоть не являла книга эта // Ни сладких вымыслов поэта, // Ни мудрых истин, ни картин, // Но ни Виргилий, ни Расин, // Ни Скотт, ни Байрон, ни Сенека, // Ни даже Дамских Мод Журнал // Так никого не занимал: // То был, друзья, Мартын Задека, // Глава халдейских мудрецов, // Гадатель, толкователь снов.
— Брось сковороду, пошла к барину! — сказал он Анисье, указав ей большим пальцем на дверь. Анисья передала сковороду Акулине, выдернула из-за пояса подол, ударила ладонями по бедрам и, утерев указательным пальцем нос, пошла к барину. Она в пять минут успокоила Илью Ильича, сказав ему, что никто о свадьбе
ничего не говорил: вот побожиться не грех и даже образ со стены снять, и что она в первый раз об этом слышит; говорили, напротив, совсем другое, что барон, слышь, сватался за барышню…
Неточные совпадения
Ее сестра звалась Татьяна… // Впервые именем таким // Страницы нежные романа // Мы своевольно освятим. // И что ж? оно приятно, звучно; // Но с ним, я знаю, неразлучно // Воспоминанье старины // Иль девичьей! Мы все должны // Признаться: вкусу очень мало // У нас и в наших именах // (
Не говорим уж о стихах); // Нам просвещенье
не пристало, // И нам досталось от него // Жеманство, — больше
ничего.
В ту ж минуту приказываю заложить коляску: кучер Андрюшка спрашивает меня, куда ехать, а я
ничего не могу и
говорить, гляжу просто ему в глаза, как дура; я думаю, что он подумал, что я сумасшедшая.
— Но представьте же, Анна Григорьевна, каково мое было положение, когда я услышала это. «И теперь, —
говорит Коробочка, — я
не знаю,
говорит, что мне делать. Заставил,
говорит, подписать меня какую-то фальшивую бумагу, бросил пятнадцать рублей ассигнациями; я,
говорит, неопытная беспомощная вдова, я
ничего не знаю…» Так вот происшествия! Но только если бы вы могли сколько-нибудь себе представить, как я вся перетревожилась.
Тот же час, отнесши в комнату фрак и панталоны, Петрушка сошел вниз, и оба пошли вместе,
не говоря друг другу
ничего о цели путешествия и балагуря дорогою совершенно о постороннем.
Кажется, как будто ее мало заботило то, о чем заботятся, или оттого, что всепоглощающая деятельность мужа
ничего не оставила на ее долю, или оттого, что она принадлежала, по самому сложению своему, к тому философическому разряду людей, которые, имея и чувства, и мысли, и ум, живут как-то вполовину, на жизнь глядят вполглаза и, видя возмутительные тревоги и борьбы,
говорят: «<Пусть> их, дураки, бесятся!