— Нет, зачем же! Для чего тащить его из-под чистого неба в это гадкое болото! Лучше я к нему поеду; мне самой хочется отдохнуть в своем старом домике.
Поживу с отцом, погощу у матери Агнии, поставлю памятник на материной могиле…
Неточные совпадения
Пушкина на первых же шагах обругал,
отца раскритиковал: «зачем, зачем, говорит, анахоретом
живет?» — «Для тебя же
с сестрой, говорю, батюшка так
живет».
Собственные дела Лизы шли очень худо: всегдашние плохие лады в семье Бахаревых, по возвращении их в Москву от Богатыревых, сменились сплошным разладом. Первый повод к этому разладу подала Лиза, не перебиравшаяся из Богородицкого до самого приезда своей семьи в Москву. Это очень не понравилось
отцу и матери, которые ожидали встретить ее дома. Пошли упреки
с одной стороны, резкие ответы
с другой, и кончилось тем, что Лиза, наконец, объявила желание вовсе не переходить домой и
жить отдельно.
— Иная, батюшка, и при
отце с матерью
живет, да ведет себя так, что за стыд головушка гинет, а другая и сама по себе, да чиста и перед людьми и перед Господом. На это взирать нечего. К чистому поганое не пристанет.
— К Александру Тихонычу дочка вчерашнего числа приехала из Петербурга.
С мужем, говорят, совсем решилась: просит
отца в монастыре келейку ей поставить и там будет
жить белицей.
На днях у меня был Оболенский, он сын того, что был в Лицее инспектором. Вышел в 841-м году. Служит при Гасфорте, приезжал в Ялуторовск по какому-то поручению и, услышав мою фамилию, зашел навестить меня. С ним я потолковал о старине. Он нашел, что я еще мало стар; забросал я его вопросами местными, напомнил ему, что он
жил с отцом во флигеле в соседстве с Ротастом. Тогда этот Оболенский несознательно бегал — ему теперь только 32 года. — Только странный какой-то человек, должно быть вроде своего отца.
Неточные совпадения
— Родя, милый мой, первенец ты мой, — говорила она, рыдая, — вот ты теперь такой же, как был маленький, так же приходил ко мне, так же и обнимал и целовал меня; еще когда мы
с отцом жили и бедовали, ты утешал нас одним уже тем, что был
с нами, а как я похоронила
отца, — то сколько раз мы, обнявшись
с тобой вот так, как теперь, на могилке его плакали.
Вот у нас обвиняли было Теребьеву (вот что теперь в коммуне), что когда она вышла из семьи и… отдалась, то написала матери и
отцу, что не хочет
жить среди предрассудков и вступает в гражданский брак, и что будто бы это было слишком грубо,
с отцами-то, что можно было бы их пощадить, написать мягче.
Мне завещал
отец: // Во-первых, угождать всем людям без изъятья — // Хозяину, где доведется
жить, // Начальнику,
с кем буду я служить, // Слуге его, который чистит платья, // Швейцару, дворнику, для избежанья зла, // Собаке дворника, чтоб ласкова была.
— А где немцы сору возьмут, — вдруг возразил Захар. — Вы поглядите-ка, как они
живут! Вся семья целую неделю кость гложет. Сюртук
с плеч
отца переходит на сына, а
с сына опять на
отца. На жене и дочерях платьишки коротенькие: всё поджимают под себя ноги, как гусыни… Где им сору взять? У них нет этого вот, как у нас, чтоб в шкапах лежала по годам куча старого изношенного платья или набрался целый угол корок хлеба за зиму… У них и корка зря не валяется: наделают сухариков да
с пивом и выпьют!
С тех пор Иван Богданович не видал ни родины, ни
отца. Шесть лет пространствовал он по Швейцарии, Австрии, а двадцать лет
живет в России и благословляет свою судьбу.