Неточные совпадения
— Как тебе сказать,
мой друг? Ни да ни нет тебе не отвечу. То, слышу, бранятся, жалуются
друг на
друга, то мирятся. Ничего не разберу. Второй год замужем, а комедий настроила столько, что
другая в двадцать лет не успеет.
— Взбалмошна,
мой друг, а не вспыльчива. Вспыльчивость в доброй, мягкой женщине еще небольшое зло, а в ней блажь какая-то сидит.
— Где тебе знать,
мой друг, вас ведь в институте-то, как в парнике, держат.
Да,
мой друг Геша, — добавила игуменья со вздохом и значительно приподняв свои прямые брови: — тебе не нужно далеко искать образцов!
— Ах, мать
моя! Как? Ну, вот одна выдумает, что она страдалица,
другая, что она героиня, третья еще что-нибудь такое, чего вовсе нет. Уверят себя в существовании несуществующего, да и пойдут чудеса творить, от которых бог знает сколько людей станут в несчастные положения. Вот как твоя сестрица Зиночка.
— Что мне,
мой друг, нападать-то! Она мне не враг, а своя, родная. Мне вовсе не приятно, как о ней пустые-то языки благовестят.
— Нет,
друг ты
мой, не вздор это, не вздор.
— А так, так наливай, Женни, по
другому стаканчику. Тебе, я думаю,
мой дружочек, наскучил наш разговор. Плохо мы тебя занимаем. У нас все так, что поспорим, то будто как и дело сделаем.
Не сидите с
моим другом, Зарницыным, он затмит ваш девственный ум своей туманной экономией счастья; не слушайте
моего друга Вязмитинова, который погубит ваше светлое мышление гегелианскою ересью; не слушайте меня, преподлейшего в сношениях с зверями, которые станут называть себя перед вами разными кличками греко-российского календаря; даже отца вашего, которому отпущена половина всех добрых качеств нашей проклятой Гоморры, и его не слушайте.
Если любите натуру, в изучении которой не можем вам ничем помочь ни я, ни
мои просвещенные
друзья, сообществом которых мы здесь имеем удовольствие наслаждаться, то вот рассмотрите-ка, что такое под черепом у Юстина Помады.
— Ах, уйди, матушка, уйди бога ради! — нервно вскрикнула Ольга Сергеевна. — Не распускай при мне этой своей философии. Ты очень умна, просвещенна, образованна, и я не могу с тобой говорить. Я глупа, а не ты, но у меня есть еще
другие дети, для которых нужна
моя жизнь. Уйди, прошу тебя.
— Это гадко, а не просто нехорошо. Парень слоняется из дома в дом по барынькам да сударынькам, везде ему рады. Да и отчего ж нет? Человек молодой, недурен, говорить не дурак, — а дома пустые комнаты да женины капризы помнятся; эй, глядите,
друзья, попомните
мое слово: будет у вас эта милая Зиночка ни девушка, ни вдова, ни замужняя жена.
А вот почем,
друг любезный, потум, что она при тебе сапоги
мои целовала, чтобы я забраковал этого Родиона в рекрутском присутствии, когда его привезли сдавать именно за то, что он ей совком голову проломил.
— Это ужасно! — проговорил, наконец, Гловацкий. — Ужасный рассказ ваш, доктор! Чтобы переменить впечатление, не запить ли его водочкой? Женичка, распорядись,
мой друг!
— Что,
мой друг? — спросил он, сбрасывая с лица платок.
— Давно. Я всего только два письма имел от него из Москвы; одно вскоре после его отъезда, так в конце сентября, а
другое в октябре; он на
мое имя выслал дочери какие-то безделушки.
— Нет, не все равно;
мой отец болен, может быть опасен, и вы в такую минуту вызываете меня на ответ о… личных чувствах. Я теперь должна заботиться об отце, а не… о чем
другом.
«Да, — говорит Телль, — лес заколдован, чтоб сдерживать лавины; но, дитя
мое, для каждой страны страшны не заколдованные леса и лавины, а люди, не имеющие веры
друг к
другу».
— Я,
мой милый Райнер, — начала она, оживляясь и слегка дергаясь на стуле, — только что рассказывала, как мне приносили весть. Только что я встала и еще не была одета, как вдруг «дзынь», входит один: «il est mort»; потом
другой…
«Где же ум был? — спрашивал он себя, шагая по комнате. — Бросил одну прорву, попал в
другую, и все это даже не жалко, а только смешно и для
моих лет непростительно глупо. Вон диссертация валяется… а дома Варинька…»
— Вы,
мой друг, не знаете, как они хитры, — только говорила она, обобщая факт. — Они меня какими людьми окружали?.. Ггга! Я это знаю… а потом оказывалось, что это все их шпионы. Вон Корней, человек, или Оничкин Прохор, кто их знает — пожалуй, всё шпионы, — я даже уверена, что они шпионы.
— Ах,
мой друг! Поживи с
мое, так и сама себя не узнаешь! — отвечала Полинька.
Солнышко погревало его, и сон стал его смаривать. Помада крепился, смотрел зорко в синеющую даль и видит, что идет оттуда Лиза, веселая такая, кричит: «Здравствуйте, Юстин Феликсович! здравствуйте,
мой старый
друг!»
— Вами,
мой друг, любуюсь, — ответил ей на ухо Розанов.
— Ничем,
мой друг, белье себе шью, понемножку поправляю кое-что.
— Господи боже
мой! ну будем жить
друзьями; ходите ко мне, если
мое присутствие вам так полезно.
— Люби,
мой друг, маму, — отвечал доктор, поцеловав ребенка и берясь за свой саквояж.
Мой дед был птичный охотник. Я спал у него в большой низенькой комнате, где висели соловьи. Наши соловьи признаются лучшими в целой России. Соловьи
других мест не умеют так хорошо петь о любви, о разлуке и обо всем, о чем сложена соловьиная песня.
— Нет, вы теперь объясните мне: согласны вы, чтобы гробовщики жили на одном правиле с столярями? — приставал бас с
другой стороны Лизиной комнаты. — Согласны, — так так и скажите. А я на это ни в жизнь, ни за что не согласен. Я сам доступлю к князю Суворову и к министру и скажу: так и так и извольте это дело рассудить, потому как ваша на все это есть воля. Как вам угодно, так это дело и рассудите, но только
моего на это согласия никакого нет.
— Я же, батюшка; я,
друг ты
мой милый!
—
Друг ты
мой дорогой! что ты это сказал? — задыхаясь, спросил его в темном коридоре дрожащий голос Абрамовны, и старуха схватила его за руку. — Мне словно послышалось, как ты будто про Евгению Петровну вспомнил.
— Это совсем
другое дело: вы делали выбор, зависевший ото всех, а я распоряжаюсь сама собою.
Мои гости касаются меня.
— Охота,
друг ты
мой, охота. Боюсь одна спать в комнате. Непривычна к особым покоям.
— Я? — Бабушка,
мой друг, бабушка-повитушка. Выходи замуж, принимать буду.
—
Мой друг, оставь меня самой себе, — тихо, но решительно отвечала ей Лиза.
— Знаете что? — говорил он ей в
другой раз, уже нажужжав в уши о ее талантах. — Оденьтесь попроще; возьмите у Марфы ее платье, покройтесь платочком, а я надену
мою поддевку и пойдемте смотреть народные сцены. Я уверен, что вы завтра же захотите писать и напишете отлично.
— Э! полноте, Белоярцев! Повторяю, что мне нет никакого дела до того, что с вами произошел какой-то кур-кен-переверкен. Если между нами есть, как вы их называете, недоразумения, так тут ни при чем ваши отрицания.
Мой приятель Лобачевский несравненно больший отрицатель, чем все вы; он даже вон отрицает вас самих со всеми вашими хлопотами и всего ждет только от выработки вещества человеческого мозга, но между нами нет же подобных недоразумений. Мы не мешаем
друг другу. Какие там особенные принципы!..
— Так,
мой друг, развздыхалось что-то.
— Какие вы все несчастные! Боже
мой, боже
мой! как посмотрю я на вас, сердце
мое обливается кровью: тому так,
другому этак, — каждый из вас не жизнь живет, а муки оттерпливает.
Неточные совпадения
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите
мой печальный глас: // Всё те же ль вы?
другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать // И о былом воспоминать?
Так точно думал
мой Евгений. // Он в первой юности своей // Был жертвой бурных заблуждений // И необузданных страстей. // Привычкой жизни избалован, // Одним на время очарован, // Разочарованный
другим, // Желаньем медленно томим, // Томим и ветреным успехом, // Внимая в шуме и в тиши // Роптанье вечное души, // Зевоту подавляя смехом: // Вот как убил он восемь лет, // Утратя жизни лучший цвет.
Дианы грудь, ланиты Флоры // Прелестны, милые
друзья! // Однако ножка Терпсихоры // Прелестней чем-то для меня. // Она, пророчествуя взгляду // Неоцененную награду, // Влечет условною красой // Желаний своевольный рой. // Люблю ее,
мой друг Эльвина, // Под длинной скатертью столов, // Весной на мураве лугов, // Зимой на чугуне камина, // На зеркальном паркете зал, // У моря на граните скал.
Дай оглянусь. Простите ж, сени, // Где дни
мои текли в глуши, // Исполнены страстей и лени // И снов задумчивой души. // А ты, младое вдохновенье, // Волнуй
мое воображенье, // Дремоту сердца оживляй, // В
мой угол чаще прилетай, // Не дай остыть душе поэта, // Ожесточиться, очерстветь // И наконец окаменеть // В мертвящем упоенье света, // В сем омуте, где с вами я // Купаюсь, милые
друзья!
Но изменяет пеной шумной // Оно желудку
моему, // И я Бордо благоразумный // Уж нынче предпочел ему. // К Au я больше не способен; // Au любовнице подобен // Блестящей, ветреной, живой, // И своенравной, и пустой… // Но ты, Бордо, подобен
другу, // Который, в горе и в беде, // Товарищ завсегда, везде, // Готов нам оказать услугу // Иль тихий разделить досуг. // Да здравствует Бордо, наш
друг!