Неточные совпадения
— Да как же, матушка! Раз, что жар, а другое дело, последняя станция до губерни-то. Близко, близко, а ведь сорок верст еще. Спознишься выехать,
будет ни два ни полтора. Завтра, вон, люди говорят, Петров день; добрые люди к вечерням пойдут; Агнии Николаевне и сустреть
вас некогда
будет.
— Да чьи такие
вы будете? Из каких местов-то? — пропищала часовенная монашка, просовывая в тарантас кошелек с звонком и свою голову.
— А тетенька-то как обрадовались: на крыльцо уж вышли встречать, ожидают
вас. У нас завтра престол, владыко
будут сами служить; закуска
будет, и мирские из города
будут, — трещала девушка скороговоркою.
— Господи! Как странно
вы смотрите, тетя, на жизнь. Или
будь деспотом, или рабом. Приказывай или повинуйся. Муж глава, значит, как это читается.
— Кто ж это
вам сказал, что здесь ничего не делают? Не угодно ли присмотреться самой-то тебе поближе. Может
быть, здесь еще более работают, чем где-нибудь. У нас каждая почти одним своим трудом живет.
— Как хотите.
Вы устали, служба сегодня долгая
будет, оставайтесь дома.
— Не могу
вам про это доложить, — да нет, вряд, чтобы
была знакома. Она ведь из простых, из города Брянскова, из купецкой семьи. Да простые такие купцы-то, не то чтобы как вон наши губернские или московские. Совсем из простого звания.
— Дурно
вам было дома, что ль?
— Разве никого больше не оставалось у
вас, и состояния никакого не
было?
— А с мужем
вы счастливы
были?
— Все дворянством своим кичится, стало
быть. У
вас, говорит, все необразование, кляузы, говорит, наушничество. Такая ядовитая девушка, бог с ней совсем.
— Да-с. На
вас, говорит, только и надеется. Грех, говорит,
будет барышне: я им всей душой служила, а оне и забыли. Таково-то, говорит, господское сердце.
Если б я
был поэт, да еще хороший поэт, я бы непременно описал
вам, каков
был в этот вечер воздух и как хорошо
было в такое время сидеть на лавочке под высоким частоколом бахаревского сада, глядя на зеркальную поверхность тихой реки и запоздалых овец, с блеянием перебегавших по опустевшему мосту.
Верстовой столб представляется великаном и совсем как будто идет, как будто вот-вот нагонит; надбрежная ракита смотрит горою, и запоздалая овца, торопливо перебегающая по разошедшимся половицам моста, так хорошо и так звонко стучит своими копытками, что никак не хочется верить, будто
есть люди, равнодушные к красотам природы, люди, способные то же самое чувствовать, сидя вечером на каменном порожке инвалидного дома, что чувствуешь только, припоминая эти милые, теплые ночи, когда и сонная река, покрывающаяся туманной дымкой, <и> колеблющаяся возле ваших ног луговая травка, и коростель, дерущий свое горло на противоположном косогоре, говорят
вам: «Мы все одно, мы все природа,
будем тихи теперь, теперь такая пора тихая».
— Да вот
вам, что значит школа-то, и не годитесь, и пронесут имя ваше яко зло, несмотря на то, что директор нынче все настаивает, чтоб я почаще навертывался на ваши уроки. И
будет это скоро, гораздо прежде, чем
вы до моих лет доживете. В наше-то время отца моего учили, что от трудов праведных не наживешь палат каменных, и мне то же твердили, да и мой сын видел, как я не мог отказываться от головки купеческого сахарцу; а нынче все это двинулось, пошло, и школа
будет сменять школу. Так, Николай Степанович?
— Уж и по обыкновению! Эх, Петр Лукич! Уж вот на кого Бог-то, на того и добрые люди. Я, Евгения Петровна, позвольте, уж
буду искать сегодня исключительно вашего внимания, уповая, что свойственная человечеству злоба еще не успела достичь вашего сердца и
вы, конечно, не найдете самоуслаждения допиливать меня, чем занимается весь этот прекрасный город с своим уездом и даже с своим уездным смотрителем, сосредоточивающим в своем лице половину всех добрых свойств, отпущенных нам на всю нашу местность.
Исправнику лошадиную кладь закатил и сказал, что если он завтра не поедет, то я еду к другому телу; бабу записал умершею от апоплексического удара, а фельдшеру дал записочку к городничему, чтобы тот с ним позанялся; эскадронному командиру сказал: «убирайтесь, ваше благородие, к черту, я ваших мошенничеств прикрывать не намерен», и написал, что следовало; волка посоветовал исправнику казнить по полевому военному положению, а от Ольги Александровны, взволнованной каретою немца Ицки Готлибовича Абрамзона, ушел к
вам чай
пить.
— Без водки, — чего ж
было не договаривать! Я точно, Евгения Петровна, люблю закусывать и счел бы позором скрыть от
вас этот маленький порок из обширной коллекции моих пороков.
— Какое ж веселье, Лизанька? Так себе сошлись, — не утерпел на старости лет похвастаться товарищам дочкою. У
вас в Мереве, я думаю, гораздо веселее: своя семья большая, всегда
есть гости.
— Женни
будет с
вами делиться своим журналом. А я вот
буду просить Николая Степановича еще снабжать Женичку книгами из его библиотечки. У него много книг, и он может руководить Женичку, если она захочет заняться одним предметом. Сам я устарел уж, за хлопотами да дрязгами поотстал от современной науки, а Николаю Степановичу за дочку покланяюсь.
— У
вас, верно,
был дурной учитель, — немножко рисуясь, сказал Зарницын.
Вы обратите на него внимание, Лизавета Егоровна, — это дорогой экземпляр, скоро таких уж ни за какие деньги нельзя
будет видеть.
Говорю
вам, это
будет преинтересное занятие для вашей любознательности, далеко интереснейшее, чем то, о котором возвещает мне приближение вот этого проклятого колокольчика, которого, кажется, никто даже, кроме меня, и не слышит.
— Она ведь пять лет думать
будет, прежде чем скажет, — шутливо перебила Лиза, — а я вот
вам сразу отвечу, что каждый из них лучше, чем все те, которые в эти дни приезжали к нам и с которыми меня знакомили.
— Боюсь, чтоб еще хуже не
было. Вот у тебя я с первой минуты осмотрелась. У
вас хорошо, легко; а там, у нас, бог знает… мудрено все… очень тяжело как-то, скучно, — невыносимо скучно.
— Полноте, Лизочка, — я отпущу с
вами Женни, и ничего не
будет, ни слова никто не скажет.
—
Вы здесь ничем не виноваты, Женичка, и ваш папа тоже. Лиза сама должна
была знать, что она делает. Она еще ребенок, прямо с институтской скамьи и позволяет себе такие странные выходки.
— Она хотела тотчас же ехать назад, — это мы ее удержали ночевать. Папа без ее ведома отослал лошадь. Мы думали, что у
вас никто не
будет беспокоиться, зная, что Лиза с нами.
— Нет,
вы, Женичка,
будьте прямодушнее, отвечайте прямо: сделали бы
вы такой поступок?
— Чего ж ты сердишься, Лиза? Я ведь не виновата, что у меня такая натура. Я ледышка, как
вы называли меня в институте, ну и что ж мне делать, что я такая ледышка. Может
быть, это и лучше.
— Как же! Ах, Женька, возьми меня, душка, с собою. Возьми меня, возьми отсюда. Как мне хорошо
было бы с
вами. Как я счастлива
была бы с тобою и с твоим отцом. Ведь это он научил тебя
быть такой доброю?
— Как? как не
было? Не
было этого у
вас, Лизок? Не просили
вы себе всякий день кааартоооффеллю!
— Поедемте на озеро, Женичка.
Вы ведь еще не
были на нашем озере.
Будем там ловить рыбу, сварим уху и приедем, — предложил Бахарев.
— Нет, благодарю
вас, Егор Николаевич, я не могу, я сегодня должна
быть дома.
— Полноте, что
вам там дома с своим стариком делать? У нас вот
будет какой гусарчик Канивцов — чудо!
— Не могу, Лиза, не проси. Ты знаешь, уж если бы
было можно, я не отказала бы себе в удовольствии и осталась бы с
вами.
— Лизанька, вероятно, и совсем готова
была бы у
вас остаться, а
вы не хотите подарить ей одну ночку.
— Это гадко, а не просто нехорошо. Парень слоняется из дома в дом по барынькам да сударынькам, везде ему рады. Да и отчего ж нет? Человек молодой, недурен, говорить не дурак, — а дома пустые комнаты да женины капризы помнятся; эй, глядите, друзья, попомните мое слово:
будет у
вас эта милая Зиночка ни девушка, ни вдова, ни замужняя жена.
— То-то хорошо. Скажи на ушко Ольге Сергеевне, — прибавила, смеясь, игуменья, — что если Лизу
будут обижать дома, то я ее к себе в монастырь возьму. Не смейся, не смейся, а скажи. Я без шуток говорю: если увижу, что
вы не хотите дать ей жить сообразно ее натуре, честное слово даю, что к себе увезу.
— У
вас есть будущее: у
вас меньше вредных преданий.
— Кто с
вами был здесь за воротами? — спросила Вязмитинова Женни, не выпуская из рук чашки с моченым горохом.
— Ну, об этом
будем рассуждать после, а теперь я за
вами послала, чтобы
вы как-нибудь достали мне хоть рюмку теплого вина, горячего чаю, хоть чего-нибудь, чего-нибудь. Я иззябла, совсем иззябла, я больна, я замерзала в поле… и даже обморозилась… Я
вам хотела написать об этом, да… да не могла… руки вот насилу оттерли снегом… да и ни бумаги, ничего нет… а люди всё переврут…
— Ну, ты, Помада, грей вино, да хлопочи о помещении для Лизаветы Егоровны.
Вам теперь прежде всего нужно тепло да покой, а там увидим, что
будет. Только здесь, в нетопленом доме,
вам ночевать нельзя.
— Я
вам буду читать, — чистым и радостным голосом вдруг вызвался Помада.
— Тетя пишет, что
вы не
будете меня принуждать… Позвольте мне жить зиму в деревне.
— Знаете, какую новость я
вам могу сообщить? — спросила она Вязмитинова, когда тот присел за ее столиком, и, не дождавшись его ответа, тотчас же добавила: — Сегодня к нам Лиза
будет.
— Ничего. Я не знаю, что
вы о ней сочинили себе: она такая же — как
была. Посолиднела только, и больше ничего.
—
Вы ее не рассмотрели: она еще недавно
была очень недурна.
Я ведь вот
вам сейчас могу рассказать, как у нас происходят фамилии, так
вы и поймете, что это может
быть.
— Да бабочка
была такая, молоденькая и хорошенькая, другой год, как говорю
вам, всего замужем еще.