Рука его не писала, но ухо что-то слышало, и это слышание было поводом ко множеству странностей, по которым образованные соседи
не в шутку признавали его немножко помешанным и назвали «Сумасшедшим Бедуином».
Неточные совпадения
— Вам больна эта
шутка с хлыстом, тогда как вы меня всю искалечили…
в лектрисы пристраивали… и я
не жаловалась,
не кричала «больно».
— Я
не могу этого принимать иначе как
в шутку.
Правда,
не бог весть какие это суммы, около трех-четырех тысяч, но и тех ему отдать было нечем, а между тем сроки наступали, и Павел Николаевич легохонько мог переселиться из своих удобных апартаментов
в Tarasen Garten (как называют
в шутку петербургскую долговую тюрьму).
Это несчастье Висленева чуть с ума
не свело, но уже зато с тех пор о победах над Александрой Ивановной они даже и
в шутку не шутили, а Висленев никогда
не произносил ее имени, а называл свою прежнюю любовь просто: «эта проклятая баба».
При этой
шутке старого циника Лариса совсем вспылила и хотя промолчала, но покраснела от досады до самых ушей.
Не удавалось ничто, и гости рано стали прощаться. Лариса никого
не удерживала и
не провожала далее залы. Подозеров один благодарил гостей и жал им
в передней руки.
Но
шутка вышла
не у места: блуждавшая по лицу Синтяниной тень смущения исчезла, и Александра Ивановна, уставив свой прямой взгляд
в лицо Бодростина, проговорила...
Добывали-де огонь; кто-то загалдел; все кинулись
в одно место; может, кого невзначай и толкнули, а на барина хотя и были сердиты, но его
не убивали, и слово «пестрого барина», то есть Висленева. об убийстве брали
не иначе как
в шутку, так как он-де блаженненький и всегда неведомо что говорил.
Трафилось так, что лучше нарочно и первостатейный сочинитель
не придумает: благоволите вспомнить башмаки, или, лучше сказать, историю о башмаках, которые столь часто были предметом
шуток в наших собеседованиях, те башмаки, которые Филетер обещал принести Катерине Астафьевне
в Крыму и двадцать лет купить их
не собрался, и буде вы себе теперь это привели на память, то представьте же, что майор, однако, весьма удачно сию небрежность свою поправил, и идучи, по освобождении своем, домой, первое, что сделал, то зашел
в склад с кожевенным товаром и купил
в оном для доброй супруги своей давно ею жданные башмаки, кои на нее на мертвую и надеты, и
в коих она и
в гроб нами честно положена, так как, помните, сама
не раз ему говорила, что „придет-де та пора, что ты купишь мне башмаки, но уже будет поздно, и они меня
не порадуют“.
«Мой дядя самых честных правил, // Когда
не в шутку занемог, // Он уважать себя заставил // И лучше выдумать не мог. // Его пример другим наука; // Но, боже мой, какая скука // С больным сидеть и день и ночь, // Не отходя ни шагу прочь! // Какое низкое коварство // Полуживого забавлять, // Ему подушки поправлять, // Печально подносить лекарство, // Вздыхать и думать про себя: // Когда же черт возьмет тебя!»
Но так как все же он был человек военный, стало быть, не знал всех тонкостей гражданских проделок, то чрез несколько времени, посредством правдивой наружности и уменья подделаться ко всему, втерлись к нему в милость другие чиновники, и генерал скоро очутился в руках еще больших мошенников, которых он вовсе не почитал такими; даже был доволен, что выбрал наконец людей как следует, и хвастался
не в шутку тонким уменьем различать способности.
К дьячку с семинаристами // Пристали: «Пой „Веселую“!» // Запели молодцы. // (Ту песню — не народную — // Впервые спел сын Трифона, // Григорий, вахлакам, // И с «Положенья» царского, // С народа крепи снявшего, // Она по пьяным праздникам // Как плясовая пелася // Попами и дворовыми, — // Вахлак ее не пел, // А, слушая, притопывал, // Присвистывал; «Веселою» //
Не в шутку называл.)
— Что ж ты! — произнес Чуб таким голосом, в котором изображалась и боль, и досада, и робость. — Ты, вижу,
не в шутку дерешься, и еще больно дерешься!
Неточные совпадения
Вдовы Клико или Моэта // Благословенное вино //
В бутылке мерзлой для поэта // На стол тотчас принесено. // Оно сверкает Ипокреной; // Оно своей игрой и пеной // (Подобием того-сего) // Меня пленяло: за него // Последний бедный лепт, бывало, // Давал я. Помните ль, друзья? // Его волшебная струя // Рождала глупостей
не мало, // А сколько
шуток и стихов, // И споров, и веселых снов!
Татьяна вслушаться желает //
В беседы,
в общий разговор; // Но всех
в гостиной занимает // Такой бессвязный, пошлый вздор; // Всё
в них так бледно, равнодушно; // Они клевещут даже скучно; //
В бесплодной сухости речей, // Расспросов, сплетен и вестей //
Не вспыхнет мысли
в целы сутки, // Хоть невзначай, хоть наобум //
Не улыбнется томный ум, //
Не дрогнет сердце, хоть для
шутки. // И даже глупости смешной //
В тебе
не встретишь, свет пустой.
А только ль там очарований? // А разыскательный лорнет? // А закулисные свиданья? // A prima donna? а балет? // А ложа, где, красой блистая, // Негоциантка молодая, // Самолюбива и томна, // Толпой рабов окружена? // Она и внемлет и
не внемлет // И каватине, и мольбам, // И
шутке с лестью пополам… // А муж —
в углу за нею дремлет, // Впросонках фора закричит, // Зевнет и — снова захрапит.
Кто жил и мыслил, тот
не может //
В душе
не презирать людей; // Кто чувствовал, того тревожит // Призрак невозвратимых дней: // Тому уж нет очарований, // Того змия воспоминаний, // Того раскаянье грызет. // Всё это часто придает // Большую прелесть разговору. // Сперва Онегина язык // Меня смущал; но я привык // К его язвительному спору, // И к
шутке, с желчью пополам, // И злости мрачных эпиграмм.
— Как же так вдруг решился?.. — начал было говорить Василий, озадаченный
не на
шутку таким решеньем, и чуть было
не прибавил: «И еще замыслил ехать с человеком, которого видишь
в первый раз, который, может быть, и дрянь, и черт знает что!» И, полный недоверия, стал он рассматривать искоса Чичикова и увидел, что он держался необыкновенно прилично, сохраняя все то же приятное наклоненье головы несколько набок и почтительно-приветное выражение
в лице, так что никак нельзя было узнать, какого роду был Чичиков.