Неточные совпадения
Соблюдать чины и ранги на таком ночлеге было невозможно: куда ни повернись, везде теснота,
одни сушатся,
другие греются, третьи ищут хотя маленького местечка, где бы приютиться; по темной, низкой, переполненной народом избе стоит духота и густой пар от мокрого платья.
Особенно же были при нас две иконы,
одна с греческих переводов старых московских царских мастеров: пресвятая владычица в саду молится, а пред ней все древеса кипарисы и олинфы до земли преклоняются; а
другая ангел-хранитель, Строганова дела.
Один из таковых был ковач Марой, а
другой счетчик Пимен Иванов.
Значит, и пошло в обе стороны худо:
одни всё причитали к науке, о которой тот наш Марой и помыслу не знал, а
другие заговорили, что над нами-де видимая божия благодать творит дивеса, каких мы никогда и не зрели.
Но настал час всему этому обличиться и премениться
одним дивесам на
другие.
Лука Кирилов сейчас это принес, а Марой осмотрел плинфы и видит, что все они чисты, прямо из огненного горна, и велел Луке класть их
одна на
другую, и возвели они таким способом столб, накрыли его чистою ширинкой, вознесли на него икону, и потом Марой, положив земной поклон, возгласил...
Одни лампады гасят, а
другие со стен рвут иконы да на полу накладывают, а на него кричат: «Ты поп?» Он говорит: «Нет, не поп».
А чиновники тем временем зажгли свечи и ну иконы печатать:
один печати накладывает,
другие в описи пишут, а третьи буравами дыры сверлят, да на железный прут иконы как котелки нанизывают.
Но в это-то время слышит дядя Марой,
один жандарм вскрикнул, и за ним
другой: дверь разлетелася, и тюленьки-то наши как вылезли из воды мокрые, так и прут в горницу.
Так слуги архиереевы по его приказанию и исполнили, и я должен вам сказать, что такое внимание со стороны церковного иерарха нам было, с
одной стороны, очень приятно, но с
другой — мы видели, что всякое намерение наше выкрасть своего ангела стало невозможно.
И с тем мы с ним расстались. На нем его титла всё яснее обозначались, а у нас не умолкали
другие знамения, в заключение коих, по осени, только что стал лед, как вдруг сделалась оттепель, весь этот лед разметало и пошло наши постройки коверкать, и до того шли вреда за вредами, что вдруг
один гранитный бык подмыло, и пучина поглотила все возведение многих лет, стоившее многих тысяч…
— Отчего же, — говорю, — сударь, искусства не постигать: это дело художество божественное, и у нас есть таковые любители из самых простых мужичков, что не только все школы, в чем, например,
одна от
другой отличаются в письмах: устюжские или новгородские, московские или вологодские, сибирские либо строгановские, а даже в
одной и той же школе известных старых мастеров русских рукомесло
одно от
другого без ошибки отличают.
— Все равно, — отвечаю, — как вы
одного человека от
другого письменный почерк пера распознаете, так и они: сейчас взглянут и видят, кто изображал: Кузьма, Андрей или Прокофий.
А эти каждый
одному пишет рефтью, а
другому нефтью, на краткое время, а не в долготу дней; грунта кладут меловые, слабые, а не лебастровые, и плавь леностно сразу наводят, не как встарь наводили до четырех и даже до пяти плавей жидкой, как вода, краскою, отчего получалась та дивная нежность, ныне недостижимая.
Словом сказать, все эти люди, как черные цыгане лошадьми
друг друга обманывают, так и они святынею, и все это при таком с оною обращении, что становится за них стыдно и видишь во всем этом
один грех да соблазн и вере поношение.
Это его было первое сознательное слово о своих чувствах, и оно меня в самое сердце поразило, но я с ним не стал спорить, а пошел
один, и имел я в этот вечер большой разговор с двумя изографами и получил от них ужасное огорчение. Сказать страшно, что они со мною сделали!
Один мне икону променял за сорок рублей и ушел, а
другой говорит...
«Ну, шабаш! — думаю, — это анахорит Памва! Никто это
другой, как он, и беззавистный и безгневный. Вот когда беда! обрящел он нас и теперь истлит нас, как гагрена жир;
одно только оставалось, чтобы завтра рано на заре восхитить отсюда Левонтия и бежать отсюда так, чтоб он не знал, где мы были». Держа этот план, я положил не спать и блюсти первый просвет, чтобы возбудить отрока и бежать.
Но вы не числите тамошнее Рождество наравне со здешним: там время бывает с капризцем, и
один раз справляет этот праздник по-зимнему, а в
другой раз невесть по какому: дождит, мокнет;
один день слегка морозцем постянет, а на
другой опять растворит; реку то ледком засалит, то вспучит и несет крыги, как будто в весеннюю половодь…
А время было, по работе глядя, самое горячее, потому что уже у нас все семь быков были готовы и с
одного берега на
другой цепи переносились.
Господи, что только мы в эту пору почувствовали! Хотели было сначала таинствовать и
одному изографу сказать, но утерпеть ли сердцу человечу! Вместо соблюдения тайности обегли мы всех своих, во все окна постучали и все
друг к
другу шепчем, да не знать чего бегаем от избы к избе, благо ночь светлая, превосходная, мороз по снегу самоцветным камнем сыпет, а в чистом небе Еспер-звезда горит.
Что только он скажет подать или принести, мы во всякий след вдесятером летим и так усердствуем, что
один другого с ног валим.
— Дух, сударь, — ответствует Лука, — бывает не по разуму: дух иде же хощет дышит, и все равно что волос растет у
одного долгий и роскошный, а у
другого скудный.
Рука у него просто как молонья летает, и дым от поярка уже столбом валит, а Севастьян знай печет:
одной рукой поярочек помалу поворачивает, а
другою — утюгом действует, и все раз от разу неспешнее да сильнее налегает, и вдруг отбросил и утюг и поярок и поднял к свету икону, а печати как не бывало: крепкая строгановская олифа выдержала, и сургуч весь свелся, только чуть как будто красноогненная роса осталась на лике, но зато светлобожественный лик весь виден…
Головщик наш Арефа тут же стоял и сразу его послушал и ударил: «Отверзу уста», а
другие подхватили, и мы катавасию кричим, бури вою сопротивляясь, а Лука смертного страха не боится и по мостовой цепи идет. В
одну минуту он
один первый пролет перешел и на
другой спущается… А далее? далее объяла его тьма, и не видно: идет он или уже упал и крыгами проклятыми его в пучину забуровило, и не знаем мы: молить ли о его спасении или рыдать за упокой его твердой и любочестивой души?
И оба таким образом
друг другу свое благородство являют и не позволяют
один другому себя во взаймоверии превозвысить, а к этим двум верам третия, еще сильнейшая двизает, но только не знают они, что та, третья вера, творит. Но вот как ударили в последний звон всенощной, англичанин и приотворил тихонько оконную форточку, чтобы Марой лез, а сам уже готов отступать, но вдруг видит, что дед Марой от него отворотился и не смотрит, а напряженно за реку глядит и твердисловит...
Неточные совпадения
Хлестаков (защищая рукою кушанье).Ну, ну, ну… оставь, дурак! Ты привык там обращаться с
другими: я, брат, не такого рода! со мной не советую… (Ест.)Боже мой, какой суп! (Продолжает есть.)Я думаю, еще ни
один человек в мире не едал такого супу: какие-то перья плавают вместо масла. (Режет курицу.)Ай, ай, ай, какая курица! Дай жаркое! Там супу немного осталось, Осип, возьми себе. (Режет жаркое.)Что это за жаркое? Это не жаркое.
Одно плохо: иной раз славно наешься, а в
другой чуть не лопнешь с голоду, как теперь, например.
Почтмейстер. Сам не знаю, неестественная сила побудила. Призвал было уже курьера, с тем чтобы отправить его с эштафетой, — но любопытство такое одолело, какого еще никогда не чувствовал. Не могу, не могу! слышу, что не могу! тянет, так вот и тянет! В
одном ухе так вот и слышу: «Эй, не распечатывай! пропадешь, как курица»; а в
другом словно бес какой шепчет: «Распечатай, распечатай, распечатай!» И как придавил сургуч — по жилам огонь, а распечатал — мороз, ей-богу мороз. И руки дрожат, и все помутилось.
Городничий (тихо, Добчинскому).Слушайте: вы побегите, да бегом, во все лопатки, и снесите две записки:
одну в богоугодное заведение Землянике, а
другую жене. (Хлестакову.)Осмелюсь ли я попросить позволения написать в вашем присутствии
одну строчку к жене, чтоб она приготовилась к принятию почтенного гостя?
Городничий (в сторону, с лицом, принимающим ироническое выражение).В Саратовскую губернию! А? и не покраснеет! О, да с ним нужно ухо востро. (Вслух.)Благое дело изволили предпринять. Ведь вот относительно дороги: говорят, с
одной стороны, неприятности насчет задержки лошадей, а ведь, с
другой стороны, развлеченье для ума. Ведь вы, чай, больше для собственного удовольствия едете?