Действительно, ее глазки блеснули, и две маленькие слезки скатились на ее щечки. Воспоминание ли о Савве Силыче на нее подействовало, или просто взгрустнулось… так —
во всяком случае,
это было так
мило, что я невольно подумал: а ведь
этот Филофей дурак будет, если Машеньку к себе не приурочит.
«Как
это мило и как
это странно придумано господом богом, — размышлял часто
во время переклички мечтательный юнкер Александров, — что ни у одного человека в мире нет тембра голоса, похожего на другой. Неужели и все на свете так же разнообразно и бесконечно неповторимо? Отчего природа не хочет знать ни прямых линий, ни геометрических фигур, ни абсолютно схожих экземпляров? Что
это? Бесконечность ли творчества или урок человечеству?»
Нравы, собственно говоря, изменились еще более, чем здания, и тоже, может быть, не
во всех отношениях к лучшему. Перебирать и критиковать
этого не будем, ибо «всякой вещи свое время под солнцем», но пожалеть о том, что было
мило нам в нашей юности, надеюсь, простительно, и кто, подобно мне, уже пережил лучшие годы жизни, тот, вероятно, не осудит меня за маленькое пристрастие к тому старенькому, серому Киеву, в котором было еще очень много простоты, ныне совершенно исчезнувшей.