«Как
это мило и как
это странно придумано господом богом, — размышлял часто
во время переклички мечтательный юнкер Александров, — что ни у одного человека в мире нет тембра голоса, похожего на другой. Неужели и все на свете так же разнообразно и бесконечно неповторимо? Отчего природа не хочет знать ни прямых линий, ни геометрических фигур, ни абсолютно схожих экземпляров? Что
это? Бесконечность ли творчества или урок человечеству?»
Действительно, ее глазки блеснули, и две маленькие слезки скатились на ее щечки. Воспоминание ли о Савве Силыче на нее подействовало, или просто взгрустнулось… так —
во всяком случае,
это было так
мило, что я невольно подумал: а ведь
этот Филофей дурак будет, если Машеньку к себе не приурочит.
Нравы, собственно говоря, изменились еще более, чем здания, и тоже, может быть, не
во всех отношениях к лучшему. Перебирать и критиковать
этого не будем, ибо «всякой вещи свое время под солнцем», но пожалеть о том, что было
мило нам в нашей юности, надеюсь, простительно, и кто, подобно мне, уже пережил лучшие годы жизни, тот, вероятно, не осудит меня за маленькое пристрастие к тому старенькому, серому Киеву, в котором было еще очень много простоты, ныне совершенно исчезнувшей.