Я для добра был прежде гибнуть рад,
Но за добро платили мне презреньем;
Я пробежал пороков длинный ряд
И пресыщен был горьким наслажденьем…
Тогда я хладно посмотрел назад:
Как с свежего рисунка, сгладил краску
С картины прошлых дней, вздохнул и маску
Надел, и буйным смехом заглушил
Слова глупцов, и дерзко их казнил,
И, грубо
пробуждая их беспечность,
Насмешливо указывал на вечность.
Все это облечено было в тишину невозмущаемую, которую не
пробуждали даже чуть долетавшие до слуха отголоски воздушных певцов, наполнявших воздух.
И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой
пробуждая,
Что в мой жестокий век восславил я Свободу
И милость к падшим призывал.
По временам меня клонил сон, в глазах зеленело, голова шла кругом, и я каждую минуту готова была упасть от утомления, но слабые стоны матери
пробуждали меня, я вздрагивала, просыпалась на мгновение, а потом дремота опять одолевала меня.
Отдача денег, как факт материальный и наглядный, даже в сознании самого Дикого
пробуждает некоторое размышление: он сознает, как он нелеп, и сваливает вину на то, «что сердце у него такое»!
И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой
пробуждал,
Что в мой жестокий век восславил я свободу
И милость к падшим призывал.