И каждый день идет в нем пир горой.
Смеются гости, и бренчат стаканы.
В стекле граненом дар земли чужой
Клокочет и шипит аи румяный,
И от крыльца карет
недвижный строй
Далеко тянется, и в зале длинной,
В толпе мужчин, услужливой и чинной,
Красавицы, столицы лучший цвет,
Мелькают… Вот учтивый менуэт
Рисуется вам; шопот удивленья,
Улыбки, взгляды, вздохи, изъясненья…
Тогда, на площади Петровой,
Где дом в углу вознесся новый,
Где над возвышенным крыльцом
С подъятой лапой, как живые,
Стоят два льва сторожевые,
На звере мраморном верхом,
Без шляпы, руки сжав крестом,
Сидел
недвижный, страшно бледный
Евгений.
Какой богатырь с нечеловечьим ростом скачет под горами, над озерами, отсвечивается с исполинским конем в
недвижных водах, и бесконечная тень его страшно мелькает по горам?
В нем, как в магическом зеркале, отражаются и по воле его останавливаются, застывают, отливаются в твердые
недвижные формы — все явления жизни, во всякую данную минуту. Он может, кажется, остановить саму жизнь, навсегда укрепить и поставить перед нами самый неуловимый миг ее, чтобы мы вечно на него смотрели, поучаясь или наслаждаясь.
Глаза его были закрыты, тень от черных густых волос падала пятном на словно окаменелый лоб, на
недвижные тонкие брови; из-под посиневших губ виднелись стиснутые зубы.