Покуда ни одной сединки не видать На голове, пока огнем живым, Как розами, красуются ланиты, Пока глаза во лбу не потускнели, Пока трепещет сердце от всего, От радости, печали, ревности, любви, Надежды, — и пока всё это Не пронеслось — и навсегда, — есть страсти, страсти Ужасные; как тучею, они Взор человека покрывают, их гроза Свирепствует в душе несчастной — и она Достойна сожаления бесспорно.
Но успокойся! Тот, кто достоин был воспоминанья, Тот и тебя достоин. Испытанья Пройдут. — И я тебе клянуся, Что упрошу жестокого отца. Позволит он соединиться вам; И счастие опять украсит Твои ланиты пламенным румянцем; Не плачь, не плачь — не всё гроза бушует, Проглянет солнце, и цветок, измятый Порывом ветра, встанет обогреться…
Ты думал, я заплачу, старый! Ты этого хотел, но женская печаль Не устыдит моих ланит! — бесчеловечный! Я отомщу… чтоб целый мир… а то свершу, Что… я не знаю сам еще, но землю Мой подвиг испугает… ты подумал, Что я заплачу? — нет! клянусь: Скорее разорвется это сердце, Чем я заплачу…
Умываю я своего дитятку во чистое личико, утираю платом венчальным его уста сахарные, очи ясные, чело думное, ланиты красные, освещаю свечою обручальною его становой кафтан, его осанку соболиную, его подпоясь узорчатую, его коты шитые, его кудри русые, его лицо молодецкое, его поступь борзую.
Всё для Марии диво, Всё кажется ей ново, мудрено, — А между тем румянец не стыдливый На девственных ланитах заиграл — И томный жар и вздох нетерпеливый Младую грудь Марии подымал.
Она постояла, в последний раз коснулась небритых ланит молодого кельта и вдруг порывисто обняла его, поцеловала в губы и тут же убежала, обливаясь слезами.
Она постояла, в последний раз коснулась небритых ланит молодого кельта и вдруг порывисто обняла его, поцеловала в губы и тут же убежала, обливаясь слезами.
Серо-голубые глаза сверкали, в смехе открывались жемчужные зубы, румянец покрывал ланиты.
Хотя ещё много лет её будут сравнивать с «красавицей после тяжкой болезни, с бледными ланитами, с небрежными волосами, с едва выступающим румянцем».