И вдруг очнулся он, вздрогнул, К луке припал, коня толкнул. Одно мгновенье на кургане Он черной птицею мелькнул, И скоро скрылся весь в тумане. Чрез камни конь его несет, Он не глядит и не боится; Так быстро скачет только тот, За кем раскаяние мчится!..
Две сакли белые, простые, Таятся мирно за холмом, Чернеют крыши земляные, С краев ряды травы густой Висят зеленой бахромой, А ветер осени сырой Поет им песни неземные; Широкий окружает двор Из кольев и ветвей забор, Уже нагнутый, обветшалый...
Кто прелести небес иль даже след Небесного, рассеянный лучами В улыбке уст, в движеньи черных глаз, Всё, что так дружно с первыми мечтами, Всё, что встречаем в жизни только раз, Не отличит от красоты ничтожной, От красоты земной, нередко ложной?
Уныло Зара перед ним Коня походного держала И тихим голосом своим, Подняв глаза к нему, сказала: «Твой конь готов! моей рукой Надета бранная уздечка, И серебристой чешуей Блестит кубанская насечка, И бурку черную ремнем Я привязала за седлом...
— Измаил, Врагов отечества служитель, Всю эту славу погубил Своим приездом? — и властитель, Вчерашний гордый полубог, Вниманья черни бестолковой К себе привлечь уже не мог!
Так белый облак, в полдень знойный, Плывет отважно и спокойно, И вдруг по тверди голубой Отрывок тучи громовой, Грозы дыханием гонимый, Как черный лоскут мчится мимо...
Под голубыми небесами Великолепными коврами, Блестя на солнце, снег лежит; Прозрачный лес один чернеет, И ель сквозь иней зеленеет, И речка подо льдом блестит.
При взгляде на нее снизу она казалась еще круче, и на высокой верхушке ее торчали кое-где неправильные стебли тощего бурьяна и чернели на светлом небе.
Дождь почему-то долго не начинался. Егорушка в надежде, что туча, быть может, уходит мимо, выглянул из рогожи. Было страшно темно. Егорушка не увидел ни Пантелея, ни тюка, ни себя; покосился он туда, где была недавно луна, но там чернела такая же тьма, как и на возу. А молнии в потемках казались белее и ослепительнее, так что глазам было больно.
Кто-то упёрся рукой ему в спину и протолкнул в глубину комнаты мимо вереницы растерянных лиц, туда, где чернели глубокие и широко вырезанные ноздри покойника.
Сорвись все звезды с небосвода, Исчезни местность, Все ж не оставлена свобода, Чья дочь — словесность. Она, пока есть в горле влага, Не без приюта. Скрипи перо, черней бумага, Лети минута.
Кто-то упёрся рукой ему в спину и протолкнул в глубину комнаты мимо вереницы растерянных лиц, туда, где чернели глубокие и широко вырезанные ноздри покойника.
Чуть вдалеке на фоне белого неба чернела сложенная из камней хижина.
Я вышла на луг – за ним чернел лес, а дальше простиралось море.