Неточные совпадения
Вы
мне опять скажете, что человек
не может быть так дурен, а
я вам скажу, что ежели вы верили возможности существования всех трагических и романтических злодеев, отчего же вы
не веруете в действительность Печорина?
— Да так-с! Ужасные бестии эти азиаты! Вы думаете, они помогают, что кричат? А черт их разберет, что они кричат? Быки-то их понимают; запрягите хоть двадцать, так коли они крикнут по-своему, быки всё ни с места… Ужасные плуты! А что с них возьмешь?.. Любят деньги драть с проезжающих… Избаловали мошенников! Увидите, они еще с вас возьмут на водку. Уж
я их знаю,
меня не проведут!
Я велел положить чемодан свой в тележку, заменить быков лошадьми и в последний раз оглянулся на долину; но густой туман, нахлынувший волнами из ущелий, покрывал ее совершенно, ни единый звук
не долетал уже оттуда до нашего слуха.
— Ведь этакий народ! — сказал он, — и хлеба по-русски назвать
не умеет, а выучил: «Офицер, дай на водку!» Уж татары по
мне лучше: те хоть непьющие…
— Завтра будет славная погода! — сказал
я. Штабс-капитан
не отвечал ни слова и указал
мне пальцем на высокую гору, поднимавшуюся прямо против нас.
Я не знал, куда деваться: тут блеют овцы, там ворчит собака.
Посередине трещал огонек, разложенный на земле, и дым, выталкиваемый обратно ветром из отверстия в крыше, расстилался вокруг такой густой пеленою, что
я долго
не мог осмотреться; у огня сидели две старухи, множество детей и один худощавый грузин, все в лохмотьях.
Я знаю, старые кавказцы любят поговорить, порассказать; им так редко это удается: другой лет пять стоит где-нибудь в захолустье с ротой, и целые пять лет ему никто
не скажет «здравствуйте» (потому что фельдфебель говорит «здравия желаю»).
—
Не хотите ли подбавить рому? — сказал
я своему собеседнику. — У
меня есть белый из Тифлиса; теперь холодно.
— Да так.
Я дал себе заклятье. Когда
я был еще подпоручиком, раз, знаете, мы подгуляли между собой, а ночью сделалась тревога; вот мы и вышли перед фрунт навеселе, да уж и досталось нам, как Алексей Петрович узнал:
не дай господи, как он рассердился! чуть-чуть
не отдал под суд. Оно и точно: другой раз целый год живешь, никого
не видишь, да как тут еще водка — пропадший человек!
А другой раз сидит у себя в комнате, ветер пахнёт, уверяет, что простудился; ставнем стукнет, он вздрогнет и побледнеет; а при
мне ходил на кабана один на один; бывало, по целым часам слова
не добьешься, зато уж иногда как начнет рассказывать, так животики надорвешь со смеха…
— Да с год. Ну да уж зато памятен
мне этот год; наделал он
мне хлопот,
не тем будь помянут! Ведь есть, право, этакие люди, у которых на роду написано, что с ними должны случаться разные необыкновенные вещи!
«Эй, Азамат,
не сносить тебе головы, — говорил
я ему, — яман [плохо (тюрк.).] будет твоя башка!»
Раз приезжает сам старый князь звать нас на свадьбу: он отдавал старшую дочь замуж, а мы были с ним кунаки: так нельзя же, знаете, отказаться, хоть он и татарин. Отправились. В ауле множество собак встретило нас громким лаем. Женщины, увидя нас, прятались; те, которых мы могли рассмотреть в лицо, были далеко
не красавицы. «
Я имел гораздо лучшее мнение о черкешенках», — сказал
мне Григорий Александрович. «Погодите!» — отвечал
я, усмехаясь. У
меня было свое на уме.
У князя в сакле собралось уже множество народа. У азиатов, знаете, обычай всех встречных и поперечных приглашать на свадьбу. Нас приняли со всеми почестями и повели в кунацкую.
Я, однако ж,
не позабыл подметить, где поставили наших лошадей, знаете, для непредвидимого случая.
— Да, кажется, вот так: «Стройны, дескать, наши молодые джигиты, и кафтаны на них серебром выложены, а молодой русский офицер стройнее их, и галуны на нем золотые. Он как тополь между ними; только
не расти,
не цвести ему в нашем саду». Печорин встал, поклонился ей, приложив руку ко лбу и сердцу, и просил
меня отвечать ей,
я хорошо знаю по-ихнему и перевел его ответ.
Мне вздумалось завернуть под навес, где стояли наши лошади, посмотреть, есть ли у них корм, и притом осторожность никогда
не мешает: у
меня же была лошадь славная, и уж
не один кабардинец на нее умильно поглядывал, приговаривая: «Якши тхе, чек якши!» [Хороша, очень хороша! (тюрк.)]
Пробираюсь вдоль забора и вдруг слышу голоса; один голос
я тотчас узнал: это был повеса Азамат, сын нашего хозяина; другой говорил реже и тише. «О чем они тут толкуют? — подумал
я. — Уж
не о моей ли лошадке?» Вот присел
я у забора и стал прислушиваться, стараясь
не пропустить ни одного слова. Иногда шум песен и говор голосов, вылетая из сакли, заглушали любопытный для
меня разговор.
— Да, — отвечал Казбич после некоторого молчания, — в целой Кабарде
не найдешь такой. Раз — это было за Тереком —
я ездил с абреками отбивать русские табуны; нам
не посчастливилось, и мы рассыпались кто куда.
Казаки всё это видели, только ни один
не спустился
меня искать: они, верно, думали, что
я убился до смерти, и
я слышал, как они бросились ловить моего коня.
Сердце мое облилось кровью; пополз
я по густой траве вдоль по оврагу, — смотрю: лес кончился, несколько казаков выезжает из него на поляну, и вот выскакивает прямо к ним мой Карагёз: все кинулись за ним с криком; долго, долго они за ним гонялись, особенно один раза два чуть-чуть
не накинул ему на шею аркана;
я задрожал, опустил глаза и начал молиться.
— Послушай, Казбич, — говорил, ласкаясь к нему, Азамат, — ты добрый человек, ты храбрый джигит, а мой отец боится русских и
не пускает
меня в горы; отдай
мне свою лошадь, и
я сделаю все, что ты хочешь, украду для тебя у отца лучшую его винтовку или шашку, что только пожелаешь, — а шашка его настоящая гурда [Гурда — сорт стали, название лучших кавказских клинков.] приложи лезвием к руке, сама в тело вопьется; а кольчуга — такая, как твоя, нипочем.
Я умру, Казбич, если ты
мне не продашь его! — сказал Азамат дрожащим голосом.
Мне послышалось, что он заплакал: а надо вам сказать, что Азамат был преупрямый мальчишка, и ничем, бывало, у него слез
не выбьешь, даже когда он был и помоложе.
— Послушай, — сказал твердым голосом Азамат, — видишь,
я на все решаюсь. Хочешь,
я украду для тебя мою сестру? Как она пляшет! как поет! а вышивает золотом — чудо!
Не бывало такой жены и у турецкого падишаха… Хочешь? дождись
меня завтра ночью там в ущелье, где бежит поток:
я пойду с нею мимо в соседний аул — и она твоя. Неужели
не стоит Бэла твоего скакуна?
— Плохое дело в чужом пиру похмелье, — сказал
я Григорию Александровичу, поймав его за руку, —
не лучше ли нам поскорей убраться?
— И
не ранен? — спросил
я.
— А Бог его знает! Живущи, разбойники! Видал я-с иных в деле, например: ведь весь исколот, как решето, штыками, а все махает шашкой, — штабс-капитан после некоторого молчания продолжал, топнув ногою о землю: — Никогда себе
не прощу одного: черт
меня дернул, приехав в крепость, пересказать Григорью Александровичу все, что
я слышал, сидя за забором; он посмеялся, — такой хитрый! — а сам задумал кое-что.
Засверкали глазенки у татарчонка, а Печорин будто
не замечает;
я заговорю о другом, а он, смотришь, тотчас собьет разговор на лошадь Казбича. Эта история продолжалась всякий раз, как приезжал Азамат. Недели три спустя стал
я замечать, что Азамат бледнеет и сохнет, как бывает от любви в романах-с. Что за диво?..
—
Не хочешь? Ну, как хочешь!
Я думал, что ты мужчина, а ты еще ребенок: рано тебе ездить верхом…
Вот они и сладили это дело… по правде сказать, нехорошее дело!
Я после и говорил это Печорину, да только он
мне отвечал, что дикая черкешенка должна быть счастлива, имея такого милого мужа, как он, потому что, по-ихнему, он все-таки ее муж, а что Казбич — разбойник, которого надо было наказать. Сами посудите, что ж
я мог отвечать против этого?.. Но в то время
я ничего
не знал об их заговоре. Вот раз приехал Казбич и спрашивает,
не нужно ли баранов и меда;
я велел ему привести на другой день.
Вот кругом него собрался народ из крепости — он никого
не замечал; постояли, потолковали и пошли назад;
я велел возле его положить деньги за баранов — он их
не тронул, лежал себе ничком, как мертвый.
Он лежал в первой комнате на постели, подложив одну руку под затылок, а другой держа погасшую трубку; дверь во вторую комнату была заперта на замок, и ключа в замке
не было.
Я все это тотчас заметил…
Я начал кашлять и постукивать каблуками о порог — только он притворялся, будто
не слышит.
— Господин прапорщик! — сказал
я как можно строже. — Разве вы
не видите, что
я к вам пришел?
— Извините!
Я не Максим Максимыч:
я штабс-капитан.
— Все равно.
Не хотите ли чаю? Если б вы знали, какая мучит
меня забота!
— Тем лучше:
я не в духе рассказывать.
— Послушайте, Максим Максимыч! — сказал Печорин, приподнявшись. — Ведь вы добрый человек, — а если отдадим дочь этому дикарю, он ее зарежет или продаст. Дело сделано,
не надо только охотою портить; оставьте ее у
меня, а у себя мою шпагу…
— Она за этой дверью; только
я сам нынче напрасно хотел ее видеть: сидит в углу, закутавшись в покрывало,
не говорит и
не смотрит: пуглива, как дикая серна.
Я нанял нашу духанщицу: она знает по-татарски, будет ходить за нею и приучит ее к мысли, что она моя, потому что она никому
не будет принадлежать, кроме
меня, — прибавил он, ударив кулаком по столу.
Я и в этом согласился… Что прикажете делать? Есть люди, с которыми непременно должно соглашаться.
Никогда
не забуду одной сцены, шел
я мимо и заглянул в окно...
— Дьявол, а
не женщина! — отвечал он, — только
я вам даю мое честное слово, что она будет моя…
— Вы черкешенок
не знаете, — отвечал
я, — это совсем
не то, что грузинки или закавказские татарки, совсем
не то. У них свои правила: они иначе воспитаны. — Григорий Александрович улыбнулся и стал насвистывать марш.
Не слыша ответа, Печорин сделал несколько шагов к двери; он дрожал — и сказать ли вам?
я думаю, он в состоянии был исполнить в самом деле то, о чем говорил шутя.
Поверите ли?
я, стоя за дверью, также заплакал, то есть, знаете,
не то чтобы заплакал, а так — глупость!..
— Да, признаюсь, — сказал он потом, теребя усы, —
мне стало досадно, что никогда ни одна женщина
меня так
не любила.
— Как это скучно! — воскликнул
я невольно. В самом деле,
я ожидал трагической развязки, и вдруг так неожиданно обмануть мои надежды!.. — Да неужели, — продолжал
я, — отец
не догадался, что она у вас в крепости?
Меня невольно поразила способность русского человека применяться к обычаям тех народов, среди которых ему случается жить;
не знаю, достойно порицания или похвалы это свойство ума, только оно доказывает неимоверную его гибкость и присутствие этого ясного здравого смысла, который прощает зло везде, где видит его необходимость или невозможность его уничтожения.
Мы тронулись в путь; с трудом пять худых кляч тащили наши повозки по извилистой дороге на Гуд-гору; мы шли пешком сзади, подкладывая камни под колеса, когда лошади выбивались из сил; казалось, дорога вела на небо, потому что, сколько глаз мог разглядеть, она все поднималась и наконец пропадала в облаке, которое еще с вечера отдыхало на вершине Гуд-горы, как коршун, ожидающий добычу; снег хрустел под ногами нашими; воздух становился так редок, что было больно дышать; кровь поминутно приливала в голову, но со всем тем какое-то отрадное чувство распространилось по всем моим жилам, и
мне было как-то весело, что
я так высоко над миром: чувство детское,
не спорю, но, удаляясь от условий общества и приближаясь к природе, мы невольно становимся детьми; все приобретенное отпадает от души, и она делается вновь такою, какой была некогда и, верно, будет когда-нибудь опять.
Подложили цепи под колеса вместо тормозов, чтоб они
не раскатывались, взяли лошадей под уздцы и начали спускаться; направо был утес, налево пропасть такая, что целая деревушка осетин, живущих на дне ее, казалась гнездом ласточки;
я содрогнулся, подумав, что часто здесь, в глухую ночь, по этой дороге, где две повозки
не могут разъехаться, какой-нибудь курьер раз десять в год проезжает,
не вылезая из своего тряского экипажа.
Когда
я ему заметил, что он мог бы побеспокоиться в пользу хотя моего чемодана, за которым
я вовсе
не желал лазить в эту бездну, он отвечал
мне: «И, барин!