Неточные совпадения
«А в Казань-то,
я думаю,
не доедет?» — «В Казань
не доедет», — отвечал другой.
Господин скинул с себя картуз и размотал с шеи шерстяную, радужных цветов косынку, какую женатым приготовляет своими руками супруга, снабжая приличными наставлениями, как закутываться, а холостым — наверное
не могу сказать, кто делает, бог их знает,
я никогда
не носил таких косынок.
Лица у них были полные и круглые, на иных даже были бородавки, кое-кто был и рябоват, волос они на голове
не носили ни хохлами, ни буклями, ни на манер «черт
меня побери», как говорят французы, — волосы у них были или низко подстрижены, или прилизаны, а черты лица больше закругленные и крепкие.
Нельзя утаить, что почти такого рода размышления занимали Чичикова в то время, когда он рассматривал общество, и следствием этого было то, что он наконец присоединился к толстым, где встретил почти всё знакомые лица: прокурора с весьма черными густыми бровями и несколько подмигивавшим левым глазом так, как будто бы говорил: «Пойдем, брат, в другую комнату, там
я тебе что-то скажу», — человека, впрочем, серьезного и молчаливого; почтмейстера, низенького человека, но остряка и философа; председателя палаты, весьма рассудительного и любезного человека, — которые все приветствовали его, как старинного знакомого, на что Чичиков раскланивался несколько набок, впрочем,
не без приятности.
А
я ее по усам!» Иногда при ударе карт по столу вырывались выражения: «А! была
не была,
не с чего, так с бубен!» Или же просто восклицания: «черви! червоточина! пикенция!» или: «пикендрас! пичурущух пичура!» и даже просто: «пичук!» — названия, которыми перекрестили они масти в своем обществе.
Никогда он
не говорил: «вы пошли», но: «вы изволили пойти», «
я имел честь покрыть вашу двойку» и тому подобное.
Не мешает сделать еще замечание, что Манилова… но, признаюсь, о дамах
я очень боюсь говорить, да притом
мне пора возвратиться к нашим героям, которые стояли уже несколько минут перед дверями гостиной, взаимно упрашивая друг друга пройти вперед.
— Сделайте милость,
не беспокойтесь так для
меня,
я пройду после, — говорил Чичиков.
— Да, — примолвил Манилов, — уж она, бывало, все спрашивает
меня: «Да что же твой приятель
не едет?» — «Погоди, душенька, приедет». А вот вы наконец и удостоили нас своим посещением. Уж такое, право, доставили наслаждение… майский день… именины сердца…
— Очень обходительный и приятный человек, — продолжал Чичиков, — и какой искусник!
я даже никак
не мог предполагать этого. Как хорошо вышивает разные домашние узоры! Он
мне показывал своей работы кошелек: редкая дама может так искусно вышить.
— И знаете, Павел Иванович! — сказал Манилов, явя в лице своем выражение
не только сладкое, но даже приторное, подобное той микстуре, которую ловкий светский доктор засластил немилосердно, воображая ею обрадовать пациента. — Тогда чувствуешь какое-то, в некотором роде, духовное наслаждение… Вот как, например, теперь, когда случай
мне доставил счастие, можно сказать образцовое, говорить с вами и наслаждаться приятным вашим разговором…
— О, вы еще
не знаете его, — отвечал Манилов, — у него чрезвычайно много остроумия. Вот меньшой, Алкид, тот
не так быстр, а этот сейчас, если что-нибудь встретит, букашку, козявку, так уж у него вдруг глазенки и забегают; побежит за ней следом и тотчас обратит внимание.
Я его прочу по дипломатической части. Фемистоклюс, — продолжал он, снова обратясь к нему, — хочешь быть посланником?
— Позвольте вам этого
не позволить, — сказал Манилов с улыбкою. — Это кресло у
меня уж ассигновано для гостя: ради или
не ради, но должны сесть.
— Позвольте
мне вам заметить, что это предубеждение.
Я полагаю даже, что курить трубку гораздо здоровее, нежели нюхать табак. В нашем полку был поручик, прекраснейший и образованнейший человек, который
не выпускал изо рта трубки
не только за столом, но даже, с позволения сказать, во всех прочих местах. И вот ему теперь уже сорок с лишком лет, но, благодаря Бога, до сих пор так здоров, как нельзя лучше.
— А
не могу знать; об этом,
я полагаю, нужно спросить приказчика. Эй, человек! позови приказчика, он должен быть сегодня здесь.
— Вы спрашиваете, для каких причин? причины вот какие:
я хотел бы купить крестьян… — сказал Чичиков, заикнулся и
не кончил речи.
— Нет,
я не то чтобы совершенно крестьян, — сказал Чичиков, —
я желаю иметь мертвых…
— Итак,
я бы желал знать, можете ли вы
мне таковых,
не живых в действительности, но живых относительно законной формы, передать, уступить или как вам заблагорассудится лучше?
—
Я?.. нет,
я не то, — сказал Манилов, — но
я не могу постичь… извините…
я, конечно,
не мог получить такого блестящего образования, какое, так сказать, видно во всяком вашем движении;
не имею высокого искусства выражаться… Может быть, здесь… в этом, вами сейчас выраженном изъяснении… скрыто другое… Может быть, вы изволили выразиться так для красоты слога?
— А, нет! — сказал Чичиков. — Мы напишем, что они живы, так, как стоит действительно в ревизской сказке.
Я привык ни в чем
не отступать от гражданских законов, хотя за это и потерпел на службе, но уж извините: обязанность для
меня дело священное, закон —
я немею пред законом.
— О! помилуйте, ничуть.
Я не насчет того говорю, чтобы имел какое-нибудь, то есть, критическое предосуждение о вас. Но позвольте доложить,
не будет ли это предприятие или, чтоб еще более, так сказать, выразиться, негоция, [Негоция — коммерческая сделка.] — так
не будет ли эта негоция несоответствующею гражданским постановлениям и дальнейшим видам России?
Да и действительно, чего
не потерпел
я? как барка какая-нибудь среди свирепых волн…
— Сударыня! здесь, — сказал Чичиков, — здесь, вот где, — тут он положил руку на сердце, — да, здесь пребудет приятность времени, проведенного с вами! и поверьте,
не было бы для
меня большего блаженства, как жить с вами если
не в одном доме, то, по крайней мере, в самом ближайшем соседстве.
— О, будьте уверены! — отвечал Манилов. —
Я с вами расстаюсь
не долее как на два дни.
— Прощайте, миленькие малютки! — сказал Чичиков, увидевши Алкида и Фемистоклюса, которые занимались каким-то деревянным гусаром, у которого уже
не было ни руки, ни носа. — Прощайте, мои крошки. Вы извините
меня, что
я не привез вам гостинца, потому что, признаюсь,
не знал даже, живете ли вы на свете, но теперь, как приеду, непременно привезу. Тебе привезу саблю; хочешь саблю?
Ты, дурак, слушай, коли говорят!
я тебя, невежа,
не стану дурному учить.
— Это нехорошо опрокинуть,
я уж сам знаю; уж
я никак
не опрокину.
— Нет, барин, как можно, чтоб
я был пьян!
Я знаю, что это нехорошее дело быть пьяным. С приятелем поговорил, потому что с хорошим человеком можно поговорить, в том нет худого; и закусили вместе. Закуска
не обидное дело; с хорошим человеком можно закусить.
— Как милости вашей будет завгодно, — отвечал на все согласный Селифан, — коли высечь, то и высечь;
я ничуть
не прочь от того. Почему ж
не посечь, коли за дело, на то воля господская. Оно нужно посечь, потому что мужик балуется, порядок нужно наблюдать. Коли за дело, то и посеки; почему ж
не посечь?
— А верст шестьдесят будет. Как жаль
мне, что нечего вам покушать!
не хотите ли, батюшка, выпить чаю?
Читатель,
я думаю, уже заметил, что Чичиков, несмотря на ласковый вид, говорил, однако же, с большею свободою, нежели с Маниловым, и вовсе
не церемонился.
— Бог приберег от такой беды, пожар бы еще хуже; сам сгорел, отец мой. Внутри у него как-то загорелось, чересчур выпил, только синий огонек пошел от него, весь истлел, истлел и почернел, как уголь, а такой был преискусный кузнец! и теперь
мне выехать
не на чем: некому лошадей подковать.
— Да как же?
Я, право, в толк-то
не возьму. Нешто хочешь ты их откапывать из земли?
— Да кто же говорит, что они живые? Потому-то и в убыток вам, что мертвые: вы за них платите, а теперь
я вас избавлю от хлопот и платежа. Понимаете? Да
не только избавлю, да еще сверх того дам вам пятнадцать рублей. Ну, теперь ясно?
— Право,
не знаю, — произнесла хозяйка с расстановкой. — Ведь
я мертвых никогда еще
не продавала.
— Нет, этого-то
я не думаю. Что ж в них за прок, проку никакого нет.
Меня только то и затрудняет, что они уже мертвые.
— Ну, видите, матушка. А теперь примите в соображение только то, что заседателя вам подмасливать больше
не нужно, потому что теперь
я плачу за них;
я, а
не вы;
я принимаю на себя все повинности.
Я совершу даже крепость на свои деньги, понимаете ли вы это?
— Право, отец мой, никогда еще
не случалось продавать
мне покойников. Живых-то
я уступила, вот и третьего года протопопу двух девок, по сту рублей каждую, и очень благодарил, такие вышли славные работницы: сами салфетки ткут.
— Ну, да
не о живых дело; бог с ними.
Я спрашиваю мертвых.
— Право,
я боюсь на первых-то порах, чтобы как-нибудь
не понести убытку. Может быть, ты, отец мой,
меня обманываешь, а они того… они больше как-нибудь стоят.
— Уж это, точно, правда. Уж совсем ни на что
не нужно; да ведь
меня одно только и останавливает, что ведь они уже мертвые.
— Вы, матушка, — сказал он, — или
не хотите понимать слов моих, или так нарочно говорите, лишь бы что-нибудь говорить…
Я вам даю деньги: пятнадцать рублей ассигнациями. Понимаете ли? Ведь это деньги. Вы их
не сыщете на улице. Ну, признайтесь, почем продали мед?
— Право,
я все
не приберу, как
мне быть; лучше
я вам пеньку продам.
— Ох,
не припоминай его, бог с ним! — вскрикнула она, вся побледнев. — Еще третьего дня всю ночь
мне снился окаянный. Вздумала было на ночь загадать на картах после молитвы, да, видно, в наказание-то Бог и наслал его. Такой гадкий привиделся; а рога-то длиннее бычачьих.
—
Я дивлюсь, как они вам десятками
не снятся. Из одного христианского человеколюбия хотел: вижу, бедная вдова убивается, терпит нужду… да пропади и околей со всей вашей деревней!..
— Да
не найдешь слов с вами! Право, словно какая-нибудь,
не говоря дурного слова, дворняжка, что лежит на сене: и сама
не ест сена, и другим
не дает.
Я хотел было закупать у вас хозяйственные продукты разные, потому что
я и казенные подряды тоже веду… — Здесь он прилгнул, хоть и вскользь, и без всякого дальнейшего размышления, но неожиданно удачно. Казенные подряды подействовали сильно на Настасью Петровну, по крайней мере, она произнесла уже почти просительным голосом...
— Да чего ж ты рассердился так горячо? Знай
я прежде, что ты такой сердитый, да
я бы совсем тебе и
не прекословила.
— Есть из чего сердиться! Дело яйца выеденного
не стоит, а
я стану из-за него сердиться!
— Ну, да изволь,
я готова отдать за пятнадцать ассигнацией! Только смотри, отец мой, насчет подрядов-то: если случится муки брать ржаной, или гречневой, или круп, или скотины битой, так уж, пожалуйста,
не обидь
меня.
—
Я уж знала это: там все хорошая работа. Третьего года сестра моя привезла оттуда теплые сапожки для детей: такой прочный товар, до сих пор носится. Ахти, сколько у тебя тут гербовой бумаги! — продолжала она, заглянувши к нему в шкатулку. И в самом деле, гербовой бумаги было там немало. — Хоть бы
мне листок подарил! а у
меня такой недостаток; случится в суд просьбу подать, а и
не на чем.