Неточные совпадения
Дня через четыре приезжает Азамат в крепость. По обыкновению, он зашел к Григорию Александровичу, который его всегда кормил лакомствами.
Я был тут. Зашел разговор о лошадях, и Печорин
начал расхваливать лошадь Казбича: уж такая-то она резвая, красивая, словно серна, — ну, просто, по его словам, этакой и в целом мире нет.
Он лежал в первой комнате на постели, подложив одну руку под затылок, а другой держа погасшую трубку; дверь во вторую комнату
была заперта на замок, и ключа в замке не
было.
Я все это тотчас заметил…
Я начал кашлять и постукивать каблуками о порог — только он притворялся, будто не слышит.
Подложили цепи под колеса вместо тормозов, чтоб они не раскатывались, взяли лошадей под уздцы и
начали спускаться; направо
был утес, налево пропасть такая, что целая деревушка осетин, живущих на дне ее, казалась гнездом ласточки;
я содрогнулся, подумав, что часто здесь, в глухую ночь, по этой дороге, где две повозки не могут разъехаться, какой-нибудь курьер раз десять в год проезжает, не вылезая из своего тряского экипажа.
— Правда, правда! — отвечала она, —
я буду весела. — И с хохотом схватила свой бубен,
начала петь, плясать и прыгать около
меня; только и это не
было продолжительно; она опять упала на постель и закрыла лицо руками.
Вечером
я имел с ним длинное объяснение:
мне было досадно, что он переменился к этой бедной девочке; кроме того, что он половину дня проводил на охоте, его обращение стало холодно, ласкал он ее редко, и она заметно
начинала сохнуть, личико ее вытянулось, большие глаза потускнели.
Я отвечал, что много
есть людей, говорящих то же самое; что
есть, вероятно, и такие, которые говорят правду; что, впрочем, разочарование, как все моды,
начав с высших слоев общества, спустилось к низшим, которые его донашивают, и что нынче те, которые больше всех и в самом деле скучают, стараются скрыть это несчастие, как порок. Штабс-капитан не понял этих тонкостей, покачал головою и улыбнулся лукаво...
— Умерла; только долго мучилась, и мы уж с нею измучились порядком. Около десяти часов вечера она пришла в себя; мы сидели у постели; только что она открыла глаза,
начала звать Печорина. «
Я здесь, подле тебя, моя джанечка (то
есть, по-нашему, душенька)», — отвечал он, взяв ее за руку. «
Я умру!» — сказала она. Мы
начали ее утешать, говорили, что лекарь обещал ее вылечить непременно; она покачала головкой и отвернулась к стене: ей не хотелось умирать!..
После полудня она
начала томиться жаждой. Мы отворили окна — но на дворе
было жарче, чем в комнате; поставили льду около кровати — ничего не помогало.
Я знал, что эта невыносимая жажда — признак приближения конца, и сказал это Печорину. «Воды, воды!..» — говорила она хриплым голосом, приподнявшись с постели.
Утро
было свежее, но прекрасное. Золотые облака громоздились на горах, как новый ряд воздушных гор; перед воротами расстилалась широкая площадь; за нею базар кипел народом, потому что
было воскресенье; босые мальчики-осетины, неся за плечами котомки с сотовым медом, вертелись вокруг
меня;
я их прогнал:
мне было не до них,
я начинал разделять беспокойство доброго штабс-капитана.
Он посмотрел на
меня с удивлением, проворчал что-то сквозь зубы и
начал рыться в чемодане; вот он вынул одну тетрадку и бросил ее с презрением на землю; потом другая, третья и десятая имели ту же участь: в его досаде
было что-то детское;
мне стало смешно и жалко…
Было холодно,
я три ночи не спал, измучился и
начал сердиться.
«Где хозяин?» — «Нема». — «Как? совсем нету?» — «Совсим». — «А хозяйка?» — «Побигла в слободку». — «Кто же
мне отопрет дверь?» — сказал
я, ударив в нее ногою. Дверь сама отворилась; из хаты повеяло сыростью.
Я засветил серную спичку и поднес ее к носу мальчика: она озарила два белые глаза. Он
был слепой, совершенно слепой от природы. Он стоял передо
мною неподвижно, и
я начал рассматривать черты его лица.
Но, увы! комендант ничего не мог сказать
мне решительного. Суда, стоящие в пристани,
были все — или сторожевые, или купеческие, которые еще даже не
начинали нагружаться. «Может
быть, дня через три, четыре придет почтовое судно, — сказал комендант, — и тогда — мы увидим».
Я вернулся домой угрюм и сердит.
Меня в дверях встретил казак мой с испуганным лицом.
Эта комедия
начинала мне надоедать, и
я готов
был прервать молчание самым прозаическим образом, то
есть предложить ей стакан чая, как вдруг она вскочила, обвила руками мою шею, и влажный, огненный поцелуй прозвучал на губах моих.
Я поместился в некотором расстоянии на другой лавке, остановил двух знакомых Д… офицеров и
начал им что-то рассказывать; видно,
было смешно, потому что они
начали хохотать как сумасшедшие.
Она посмотрела на
меня пристально, покачала головой — и опять впала в задумчивость: явно
было, что ей хотелось что-то сказать, но она не знала, с чего
начать; ее грудь волновалась…
— В последних словах
было такое женское нетерпение, что
я невольно улыбнулся; к счастию,
начинало смеркаться…
Слезши с лошадей, дамы вошли к княгине;
я был взволнован и поскакал в горы развеять мысли, толпившиеся в голове моей. Росистый вечер дышал упоительной прохладой. Луна подымалась из-за темных вершин. Каждый шаг моей некованой лошади глухо раздавался в молчании ущелий; у водопада
я напоил коня, жадно вдохнул в себя раза два свежий воздух южной ночи и пустился в обратный путь.
Я ехал через слободку. Огни
начинали угасать в окнах; часовые на валу крепости и казаки на окрестных пикетах протяжно перекликались…
Через минуту
я был уже в своей комнате, разделся и лег. Едва мой лакей запер дверь на замок, как ко
мне начали стучаться Грушницкий и капитан.
Я возвращался домой пустыми переулками станицы; месяц, полный и красный, как зарево пожара,
начинал показываться из-за зубчатого горизонта домов; звезды спокойно сияли на темно-голубом своде, и
мне стало смешно, когда
я вспомнил, что
были некогда люди премудрые, думавшие, что светила небесные принимают участие в наших ничтожных спорах за клочок земли или за какие-нибудь вымышленные права!..
Уж восток
начинал бледнеть, когда
я заснул, но — видно,
было написано на небесах, что в эту ночь
я не высплюсь.
Неточные совпадения
Но
я не создан для блаженства; // Ему чужда душа моя; // Напрасны ваши совершенства: // Их вовсе недостоин
я. // Поверьте (совесть в том порукой), // Супружество нам
будет мукой. //
Я, сколько ни любил бы вас, // Привыкнув, разлюблю тотчас; //
Начнете плакать: ваши слезы // Не тронут сердца моего, // А
будут лишь бесить его. // Судите ж вы, какие розы // Нам заготовит Гименей // И, может
быть, на много дней.
Вдруг получил он в самом деле // От управителя доклад, // Что дядя при смерти в постеле // И с ним проститься
был бы рад. // Прочтя печальное посланье, // Евгений тотчас на свиданье // Стремглав по почте поскакал // И уж заранее зевал, // Приготовляясь, денег ради, // На вздохи, скуку и обман // (И тем
я начал мой роман); // Но, прилетев в деревню дяди, // Его нашел уж на столе, // Как дань, готовую земле.
Уже
начинал было он полнеть и приходить в те круглые и приличные формы, в каких читатель застал его при заключении с ним знакомства, и уже не раз, поглядывая в зеркало, подумывал он о многом приятном: о бабенке, о детской, и улыбка следовала за такими мыслями; но теперь, когда он взглянул на себя как-то ненароком в зеркало, не мог не вскрикнуть: «Мать ты моя пресвятая! какой же
я стал гадкий!» И после долго не хотел смотреться.
— Да вот, ваше превосходительство, как!.. — Тут Чичиков осмотрелся и, увидя, что камердинер с лоханкою вышел,
начал так: —
Есть у
меня дядя, дряхлый старик. У него триста душ и, кроме
меня, наследников никого. Сам управлять именьем, по дряхлости, не может, а
мне не передает тоже. И какой странный приводит резон: «
Я, говорит, племянника не знаю; может
быть, он мот. Пусть он докажет
мне, что он надежный человек, пусть приобретет прежде сам собой триста душ, тогда
я ему отдам и свои триста душ».
— Отчего ж неизвестности? — сказал Ноздрев. — Никакой неизвестности!
будь только на твоей стороне счастие, ты можешь выиграть чертову пропасть. Вон она! экое счастье! — говорил он,
начиная метать для возбуждения задору. — Экое счастье! экое счастье! вон: так и колотит! вот та проклятая девятка, на которой
я всё просадил! Чувствовал, что продаст, да уже, зажмурив глаза, думаю себе: «Черт тебя побери, продавай, проклятая!»