Неточные совпадения
Казаки всё это
видели,
только ни один не спустился меня искать: они, верно, думали, что я убился до смерти,
и я слышал, как они бросились ловить моего коня.
Вечером Григорий Александрович вооружился
и выехал из крепости: как они сладили это дело, не знаю, —
только ночью они оба возвратились,
и часовой
видел, что поперек седла Азамата лежала женщина, у которой руки
и ноги были связаны, а голова окутана чадрой.
— Она за этой дверью;
только я сам нынче напрасно хотел ее
видеть: сидит в углу, закутавшись в покрывало, не говорит
и не смотрит: пуглива, как дикая серна. Я нанял нашу духанщицу: она знает по-татарски, будет ходить за нею
и приучит ее к мысли, что она моя, потому что она никому не будет принадлежать, кроме меня, — прибавил он, ударив кулаком по столу. Я
и в этом согласился… Что прикажете делать? Есть люди, с которыми непременно должно соглашаться.
Вот он раз
и дождался у дороги, версты три за аулом; старик возвращался из напрасных поисков за дочерью; уздени его отстали, — это было в сумерки, — он ехал задумчиво шагом, как вдруг Казбич, будто кошка, нырнул из-за куста, прыг сзади его на лошадь, ударом кинжала свалил его наземь, схватил поводья —
и был таков; некоторые уздени все это
видели с пригорка; они бросились догонять,
только не догнали.
Меня невольно поразила способность русского человека применяться к обычаям тех народов, среди которых ему случается жить; не знаю, достойно порицания или похвалы это свойство ума,
только оно доказывает неимоверную его гибкость
и присутствие этого ясного здравого смысла, который прощает зло везде, где
видит его необходимость или невозможность его уничтожения.
И точно, такую панораму вряд ли где еще удастся мне
видеть: под нами лежала Койшаурская долина, пересекаемая Арагвой
и другой речкой, как двумя серебряными нитями; голубоватый туман скользил по ней, убегая в соседние теснины от теплых лучей утра; направо
и налево гребни гор, один выше другого, пересекались, тянулись, покрытые снегами, кустарником; вдали те же горы, но хоть бы две скалы, похожие одна на другую, —
и все эти снега горели румяным блеском так весело, так ярко, что кажется, тут бы
и остаться жить навеки; солнце чуть показалось из-за темно-синей горы, которую
только привычный глаз мог бы различить от грозовой тучи; но над солнцем была кровавая полоса, на которую мой товарищ обратил особенное внимание.
Я стал читать, учиться — науки также надоели; я
видел, что ни слава, ни счастье от них не зависят нисколько, потому что самые счастливые люди — невежды, а слава — удача,
и чтоб добиться ее, надо
только быть ловким.
— Печорин был долго нездоров, исхудал, бедняжка;
только никогда с этих пор мы не говорили о Бэле: я
видел, что ему будет неприятно, так зачем же? Месяца три спустя его назначили в е….й полк,
и он уехал в Грузию. Мы с тех пор не встречались, да, помнится, кто-то недавно мне говорил, что он возвратился в Россию, но в приказах по корпусу не было. Впрочем, до нашего брата вести поздно доходят.
Теперь я должен несколько объяснить причины, побудившие меня предать публике сердечные тайны человека, которого я никогда не знал. Добро бы я был еще его другом: коварная нескромность истинного друга понятна каждому; но я
видел его
только раз в моей жизни на большой дороге; следовательно, не могу питать к нему той неизъяснимой ненависти, которая, таясь под личиною дружбы, ожидает
только смерти или несчастия любимого предмета, чтоб разразиться над его головою градом упреков, советов, насмешек
и сожалений.
«Есть еще одна фатера, — отвечал десятник, почесывая затылок, —
только вашему благородию не понравится; там нечисто!» Не поняв точного значения последнего слова, я велел ему идти вперед,
и после долгого странствовия по грязным переулкам, где по сторонам я
видел одни
только ветхие заборы, мы подъехали к небольшой хате, на самом берегу моря.
— Я вам расскажу всю истину, — отвечал Грушницкий, —
только, пожалуйста, не выдавайте меня; вот как это было: вчера один человек, которого я вам не назову, приходит ко мне
и рассказывает, что
видел в десятом часу вечера, как кто-то прокрался в дом к Лиговским. Надо вам заметить, что княгиня была здесь, а княжна дома. Вот мы с ним
и отправились под окна, чтоб подстеречь счастливца.
— Вот
видите ли, — продолжал Грушницкий, — мы
и отправились, взявши с собой ружье, заряженное холостым патроном,
только так, чтоб попугать.
Так, томимый голодом в изнеможении засыпает
и видит перед собою роскошные кушанья
и шипучие вина; он пожирает с восторгом воздушные дары воображения,
и ему кажется легче; но
только проснулся — мечта исчезает… остается удвоенный голод
и отчаяние!
Когда ночная роса
и горный ветер освежили мою горячую голову
и мысли пришли в обычный порядок, то я понял, что гнаться за погибшим счастием бесполезно
и безрассудно. Чего мне еще надобно? — ее
видеть? — зачем? не все ли кончено между нами? Один горький прощальный поцелуй не обогатит моих воспоминаний, а после него нам
только труднее будет расставаться.
«Боже мой! кто это выдумал путешествия? — невольно с горестью воскликнул я, — едешь четвертый месяц,
только и видишь серое небо и качку!» Кто-то засмеялся. «Ах, это вы!» — сказал я, увидя, что в каюте стоит, держась рукой за потолок, самый высокий из моих товарищей, К. И. Лосев. «Да право! — продолжал я, — где же это синее море, голубое небо да теплота, птицы какие-то да рыбы, которых, говорят, видно на самом дне?» На ропот мой как тут явился и дед.
Неточные совпадения
В тот год осенняя погода // Стояла долго на дворе, // Зимы ждала, ждала природа. // Снег выпал
только в январе // На третье в ночь. Проснувшись рано, // В окно
увидела Татьяна // Поутру побелевший двор, // Куртины, кровли
и забор, // На стеклах легкие узоры, // Деревья в зимнем серебре, // Сорок веселых на дворе //
И мягко устланные горы // Зимы блистательным ковром. // Всё ярко, всё бело кругом.
Так он писал темно
и вяло // (Что романтизмом мы зовем, // Хоть романтизма тут нимало // Не
вижу я; да что нам в том?) //
И наконец перед зарею, // Склонясь усталой головою, // На модном слове идеал // Тихонько Ленский задремал; // Но
только сонным обаяньем // Он позабылся, уж сосед // В безмолвный входит кабинет //
И будит Ленского воззваньем: // «Пора вставать: седьмой уж час. // Онегин, верно, ждет уж нас».
Поверьте: моего стыда // Вы не узнали б никогда, // Когда б надежду я имела // Хоть редко, хоть в неделю раз // В деревне нашей
видеть вас, // Чтоб
только слышать ваши речи, // Вам слово молвить,
и потом // Всё думать, думать об одном //
И день
и ночь до новой встречи.
Она поэту подарила // Младых восторгов первый сон, //
И мысль об ней одушевила // Его цевницы первый стон. // Простите, игры золотые! // Он рощи полюбил густые, // Уединенье, тишину, //
И ночь,
и звезды,
и луну, // Луну, небесную лампаду, // Которой посвящали мы // Прогулки средь вечерней тьмы, //
И слезы, тайных мук отраду… // Но нынче
видим только в ней // Замену тусклых фонарей.
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались
только два, из которых одно, как уже
видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более
и более главные части хозяйства,
и мелкий взгляд его обращался к бумажкам
и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались
и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не человек; сено
и хлеб гнили, клади
и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень,
и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам
и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.