Неточные совпадения
Солнце закатилось, и ночь последовала за днем без промежутка,
как это обыкновенно бывает на юге; но благодаря отливу снегов мы легко могли различать дорогу, которая
все еще шла в гору, хотя уже
не так круто.
— Послушай, Казбич, — говорил, ласкаясь к нему, Азамат, — ты добрый человек, ты храбрый джигит, а мой отец боится русских и
не пускает меня в горы; отдай мне свою лошадь, и я сделаю
все, что ты хочешь, украду для тебя у отца лучшую его винтовку или шашку, что только пожелаешь, — а шашка его настоящая гурда [Гурда — сорт стали, название лучших кавказских клинков.] приложи лезвием к руке, сама в тело вопьется; а кольчуга —
такая,
как твоя, нипочем.
— Послушай, — сказал твердым голосом Азамат, — видишь, я на
все решаюсь. Хочешь, я украду для тебя мою сестру?
Как она пляшет!
как поет! а вышивает золотом — чудо!
Не бывало
такой жены и у турецкого падишаха… Хочешь? дождись меня завтра ночью там в ущелье, где бежит поток: я пойду с нею мимо в соседний аул — и она твоя. Неужели
не стоит Бэла твоего скакуна?
— А Бог его знает! Живущи, разбойники! Видал я-с иных в деле, например: ведь
весь исколот,
как решето, штыками, а
все махает шашкой, — штабс-капитан после некоторого молчания продолжал, топнув ногою о землю: — Никогда себе
не прощу одного: черт меня дернул, приехав в крепость, пересказать Григорью Александровичу
все, что я слышал, сидя за забором; он посмеялся, —
такой хитрый! — а сам задумал кое-что.
Мы тронулись в путь; с трудом пять худых кляч тащили наши повозки по извилистой дороге на Гуд-гору; мы шли пешком сзади, подкладывая камни под колеса, когда лошади выбивались из сил; казалось, дорога вела на небо, потому что, сколько глаз мог разглядеть, она
все поднималась и наконец пропадала в облаке, которое еще с вечера отдыхало на вершине Гуд-горы,
как коршун, ожидающий добычу; снег хрустел под ногами нашими; воздух становился
так редок, что было больно дышать; кровь поминутно приливала в голову, но со
всем тем какое-то отрадное чувство распространилось по
всем моим жилам, и мне было как-то весело, что я
так высоко над миром: чувство детское,
не спорю, но, удаляясь от условий общества и приближаясь к природе, мы невольно становимся детьми;
все приобретенное отпадает от души, и она делается вновь
такою,
какой была некогда и, верно, будет когда-нибудь опять.
Месяца четыре
все шло
как нельзя лучше. Григорий Александрович, я уж, кажется, говорил, страстно любил охоту: бывало,
так его в лес и подмывает за кабанами или козами, — а тут хоть бы вышел за крепостной вал. Вот, однако же, смотрю, он стал снова задумываться, ходит по комнате, загнув руки назад; потом раз,
не сказав никому, отправился стрелять, — целое утро пропадал; раз и другой,
все чаще и чаще… «Нехорошо, — подумал я, — верно, между ними черная кошка проскочила!»
Глупец я или злодей,
не знаю; но то верно, что я также очень достоин сожаления, может быть, больше, нежели она: во мне душа испорчена светом, воображение беспокойное, сердце ненасытное; мне
все мало: к печали я
так же легко привыкаю,
как к наслаждению, и жизнь моя становится пустее день ото дня; мне осталось одно средство: путешествовать.
Я отвечал, что много есть людей, говорящих то же самое; что есть, вероятно, и
такие, которые говорят правду; что, впрочем, разочарование,
как все моды, начав с высших слоев общества, спустилось к низшим, которые его донашивают, и что нынче те, которые больше
всех и в самом деле скучают, стараются скрыть это несчастие,
как порок. Штабс-капитан
не понял этих тонкостей, покачал головою и улыбнулся лукаво...
Он сделался бледен
как полотно, схватил стакан, налил и подал ей. Я закрыл глаза руками и стал читать молитву,
не помню
какую… Да, батюшка, видал я много,
как люди умирают в гошпиталях и на поле сражения, только это
все не то, совсем
не то!.. Еще, признаться, меня вот что печалит: она перед смертью ни разу
не вспомнила обо мне; а кажется, я ее любил
как отец… ну, да Бог ее простит!.. И вправду молвить: что ж я
такое, чтоб обо мне вспоминать перед смертью?
Все эти замечания пришли мне на ум, может быть, только потому, что я знал некоторые подробности его жизни, и, может быть, на другого вид его произвел бы совершенно различное впечатление; но
так как вы о нем
не услышите ни от кого, кроме меня, то поневоле должны довольствоваться этим изображением.
Из нее вышел человек среднего роста, в татарской бараньей шапке; он махнул рукою, и
все трое принялись вытаскивать что-то из лодки; груз был
так велик, что я до сих пор
не понимаю,
как она
не потонула.
Он изучал
все живые струны сердца человеческого,
как изучают жилы трупа, но никогда
не умел он воспользоваться своим знанием;
так иногда отличный анатомик
не умеет вылечить от лихорадки!
Когда он ушел, ужасная грусть стеснила мое сердце. Судьба ли нас свела опять на Кавказе, или она нарочно сюда приехала, зная, что меня встретит?.. и
как мы встретимся?.. и потом, она ли это?.. Мои предчувствия меня никогда
не обманывали. Нет в мире человека, над которым прошедшее приобретало бы
такую власть,
как надо мною. Всякое напоминание о минувшей печали или радости болезненно ударяет в мою душу и извлекает из нее
все те же звуки… Я глупо создан: ничего
не забываю, — ничего!
— Я
не знаю,
как случилось, что мы до сих пор с вами незнакомы, — прибавила она, — но признайтесь, вы этому одни виною: вы дичитесь
всех так, что ни на что
не похоже. Я надеюсь, что воздух моей гостиной разгонит ваш сплин…
Не правда ли?
Но это спокойствие часто признак великой, хотя скрытой силы; полнота и глубина чувств и мыслей
не допускает бешеных порывов: душа, страдая и наслаждаясь, дает во
всем себе строгий отчет и убеждается в том, что
так должно; она знает, что без гроз постоянный зной солнца ее иссушит; она проникается своей собственной жизнью, — лелеет и наказывает себя,
как любимого ребенка.
Женщины должны бы желать, чтоб
все мужчины их
так же хорошо знали,
как я, потому что я люблю их во сто раз больше с тех пор,
как их
не боюсь и постиг их мелкие слабости.
— Позвольте! — сказал я, — еще одно условие;
так как мы будем драться насмерть, то мы обязаны сделать
все возможное, чтоб это осталось тайною и чтоб секунданты наши
не были в ответственности. Согласны ли вы?..
Неточные совпадения
Сначала
все к нему езжали; // Но
так как с заднего крыльца // Обыкновенно подавали // Ему донского жеребца, // Лишь только вдоль большой дороги // Заслышат их домашни дроги, — // Поступком оскорбясь
таким, //
Все дружбу прекратили с ним. // «Сосед наш неуч; сумасбродит; // Он фармазон; он пьет одно // Стаканом красное вино; // Он дамам к ручке
не подходит; //
Всё да да нет;
не скажет да-с // Иль нет-с». Таков был общий глас.
Весь вечер Ленский был рассеян, // То молчалив, то весел вновь; // Но тот, кто музою взлелеян, // Всегда таков: нахмуря бровь, // Садился он за клавикорды // И брал на них одни аккорды, // То, к Ольге взоры устремив, // Шептал:
не правда ль? я счастлив. // Но поздно; время ехать. Сжалось // В нем сердце, полное тоской; // Прощаясь с девой молодой, // Оно
как будто разрывалось. // Она глядит ему в лицо. // «Что с вами?» — «
Так». — И на крыльцо.
Он был любим… по крайней мере //
Так думал он, и был счастлив. // Стократ блажен, кто предан вере, // Кто, хладный ум угомонив, // Покоится в сердечной неге, //
Как пьяный путник на ночлеге, // Или, нежней,
как мотылек, // В весенний впившийся цветок; // Но жалок тот, кто
всё предвидит, // Чья
не кружится голова, // Кто
все движенья,
все слова // В их переводе ненавидит, // Чье сердце опыт остудил // И забываться запретил!
Купец, который на рысаке был помешан, улыбался на это с особенною,
как говорится, охотою и, поглаживая бороду, говорил: «Попробуем, Алексей Иванович!» Даже
все сидельцы [Сиделец — приказчик, продавец в лавке.] обыкновенно в это время, снявши шапки, с удовольствием посматривали друг на друга и
как будто бы хотели сказать: «Алексей Иванович хороший человек!» Словом, он успел приобресть совершенную народность, и мнение купцов было
такое, что Алексей Иванович «хоть оно и возьмет, но зато уж никак тебя
не выдаст».
Здесь Манилов, сделавши некоторое движение головою, посмотрел очень значительно в лицо Чичикова, показав во
всех чертах лица своего и в сжатых губах
такое глубокое выражение,
какого, может быть, и
не видано было на человеческом лице, разве только у какого-нибудь слишком умного министра, да и то в минуту самого головоломного дела.