Неточные совпадения
Какие бывают эти общие залы — всякий проезжающий знает очень хорошо: те же стены, выкрашенные масляной краской, потемневшие вверху от трубочного дыма и залосненные снизу спинами разных проезжающих, а еще более туземными купеческими, ибо купцы по торговым дням приходили сюда сам-шест и сам-сём испивать свою известную пару чаю; тот же закопченный потолок; та же копченая люстра со множеством висящих стеклышек, которые прыгали и звенели всякий раз, когда половой бегал по истертым клеенкам, помахивая бойко подносом, на котором сидела
такая же бездна чайных чашек,
как птиц на морском берегу; те же картины во
всю стену, писанные масляными красками, — словом,
все то же, что и везде; только и разницы, что на одной картине изображена была нимфа с
такими огромными грудями,
каких читатель, верно, никогда
не видывал.
Впрочем, приезжий делал
не всё пустые вопросы; он с чрезвычайною точностию расспросил, кто в городе губернатор, кто председатель палаты, кто прокурор, — словом,
не пропустил ни одного значительного чиновника; но еще с большею точностию, если даже
не с участием, расспросил обо
всех значительных помещиках: сколько кто имеет душ крестьян,
как далеко живет от города,
какого даже характера и
как часто приезжает в город; расспросил внимательно о состоянии края:
не было ли
каких болезней в их губернии — повальных горячек, убийственных каких-либо лихорадок, оспы и тому подобного, и
все так обстоятельно и с
такою точностию, которая показывала более, чем одно простое любопытство.
Нельзя утаить, что почти
такого рода размышления занимали Чичикова в то время, когда он рассматривал общество, и следствием этого было то, что он наконец присоединился к толстым, где встретил почти
всё знакомые лица: прокурора с весьма черными густыми бровями и несколько подмигивавшим левым глазом
так,
как будто бы говорил: «Пойдем, брат, в другую комнату, там я тебе что-то скажу», — человека, впрочем, серьезного и молчаливого; почтмейстера, низенького человека, но остряка и философа; председателя палаты, весьма рассудительного и любезного человека, — которые
все приветствовали его,
как старинного знакомого, на что Чичиков раскланивался несколько набок, впрочем,
не без приятности.
Такое мнение, весьма лестное для гостя, составилось о нем в городе, и оно держалось до тех пор, покамест одно странное свойство гостя и предприятие, или,
как говорят в провинциях, пассаж, о котором читатель скоро узнает,
не привело в совершенное недоумение почти
всего города.
Хотя, конечно, они лица
не так заметные, и то, что называют второстепенные или даже третьестепенные, хотя главные ходы и пружины поэмы
не на них утверждены и разве кое-где касаются и легко зацепляют их, — но автор любит чрезвычайно быть обстоятельным во
всем и с этой стороны, несмотря на то что сам человек русский, хочет быть аккуратен,
как немец.
У всякого есть свой задор: у одного задор обратился на борзых собак; другому кажется, что он сильный любитель музыки и удивительно чувствует
все глубокие места в ней; третий мастер лихо пообедать; четвертый сыграть роль хоть одним вершком повыше той, которая ему назначена; пятый, с желанием более ограниченным, спит и грезит о том,
как бы пройтиться на гулянье с флигель-адъютантом, напоказ своим приятелям, знакомым и даже незнакомым; шестой уже одарен
такою рукою, которая чувствует желание сверхъестественное заломить угол какому-нибудь бубновому тузу или двойке, тогда
как рука седьмого
так и лезет произвести где-нибудь порядок, подобраться поближе к личности станционного смотрителя или ямщиков, — словом, у всякого есть свое, но у Манилова ничего
не было.
— Позвольте мне вам заметить, что это предубеждение. Я полагаю даже, что курить трубку гораздо здоровее, нежели нюхать табак. В нашем полку был поручик, прекраснейший и образованнейший человек, который
не выпускал изо рта трубки
не только за столом, но даже, с позволения сказать, во
всех прочих местах. И вот ему теперь уже сорок с лишком лет, но, благодаря Бога, до сих пор
так здоров,
как нельзя лучше.
Наконец Манилов поднял трубку с чубуком и поглядел снизу ему в лицо, стараясь высмотреть,
не видно ли
какой усмешки на губах его,
не пошутил ли он; но ничего
не было видно
такого, напротив, лицо даже казалось степеннее обыкновенного; потом подумал,
не спятил ли гость как-нибудь невзначай с ума, и со страхом посмотрел на него пристально; но глаза гостя были совершенно ясны,
не было в них дикого, беспокойного огня,
какой бегает в глазах сумасшедшего человека,
все было прилично и в порядке.
Здесь Манилов, сделавши некоторое движение головою, посмотрел очень значительно в лицо Чичикова, показав во
всех чертах лица своего и в сжатых губах
такое глубокое выражение,
какого, может быть, и
не видано было на человеческом лице, разве только у какого-нибудь слишком умного министра, да и то в минуту самого головоломного дела.
— Нет, барин, нигде
не видно! — После чего Селифан, помахивая кнутом, затянул песню
не песню, но что-то
такое длинное, чему и конца
не было. Туда
все вошло:
все ободрительные и побудительные крики, которыми потчевают лошадей по
всей России от одного конца до другого; прилагательные
всех родов без дальнейшего разбора,
как что первое попалось на язык.
Таким образом дошло до того, что он начал называть их наконец секретарями.
У нас
не то: у нас есть
такие мудрецы, которые с помещиком, имеющим двести душ, будут говорить совсем иначе, нежели с тем, у которого их триста, а с тем, у которого их триста, будут говорить опять
не так,
как с тем, у которого их пятьсот, а с тем, у которого их пятьсот, опять
не так,
как с тем, у которого их восемьсот, — словом, хоть восходи до миллиона,
всё найдутся оттенки.
В обществе и на вечеринке, будь
все небольшого чина, Прометей
так и останется Прометеем, а чуть немного повыше его, с Прометеем сделается
такое превращение,
какого и Овидий
не выдумает: муха, меньше даже мухи, уничтожился в песчинку!
— Бог приберег от
такой беды, пожар бы еще хуже; сам сгорел, отец мой. Внутри у него как-то загорелось, чересчур выпил, только синий огонек пошел от него,
весь истлел, истлел и почернел,
как уголь, а
такой был преискусный кузнец! и теперь мне выехать
не на чем: некому лошадей подковать.
Для него решительно ничего
не значат
все господа большой руки, живущие в Петербурге и Москве, проводящие время в обдумывании, что бы
такое поесть завтра и
какой бы обед сочинить на послезавтра, и принимающиеся за этот обед
не иначе,
как отправивши прежде в рот пилюлю; глотающие устерс, [Устерс — устриц.] морских пауков и прочих чуд, а потом отправляющиеся в Карлсбад или на Кавказ.
Не один господин большой руки пожертвовал бы сию же минуту половину душ крестьян и половину имений, заложенных и незаложенных, со
всеми улучшениями на иностранную и русскую ногу, с тем только, чтобы иметь
такой желудок,
какой имеет господин средней руки; но то беда, что ни за
какие деньги, нижé имения, с улучшениями и без улучшений, нельзя приобресть
такого желудка,
какой бывает у господина средней руки.
— Ну
так купи собак. Я тебе продам
такую пару, просто мороз по коже подирает! Брудастая, [Брудастая — «собака с усами и торчащей шерстью». (Из записной книжки Н.В. Гоголя.)] с усами, шерсть стоит вверх,
как щетина. Бочковатость ребр уму непостижимая, лапа
вся в комке, земли
не заденет.
Хотя ему на часть и доставался всегда овес похуже и Селифан
не иначе всыпал ему в корыто,
как сказавши прежде: «Эх ты, подлец!» — но, однако ж, это все-таки был овес, а
не простое сено, он жевал его с удовольствием и часто засовывал длинную морду свою в корытца к товарищам поотведать,
какое у них было продовольствие, особливо когда Селифана
не было в конюшне, но теперь одно сено… нехорошо;
все были недовольны.
Пьян ты, что ли?» Селифан почувствовал свою оплошность, но
так как русский человек
не любит сознаться перед другим, что он виноват, то тут же вымолвил он, приосанясь: «А ты что
так расскакался? глаза-то свои в кабаке заложил, что ли?» Вслед за сим он принялся отсаживать назад бричку, чтобы высвободиться
таким образом из чужой упряжи, но
не тут-то было,
все перепуталось.
Собакевич слушал
все по-прежнему, нагнувши голову, и хоть бы что-нибудь похожее на выражение показалось на лице его. Казалось, в этом теле совсем
не было души, или она у него была, но вовсе
не там, где следует, а,
как у бессмертного кощея, где-то за горами и закрыта
такою толстою скорлупою, что
все, что ни ворочалось на дне ее,
не производило решительно никакого потрясения на поверхности.
— Да чего вы скупитесь? — сказал Собакевич. — Право, недорого! Другой мошенник обманет вас, продаст вам дрянь, а
не души; а у меня что ядреный орех,
все на отбор:
не мастеровой,
так иной какой-нибудь здоровый мужик. Вы рассмотрите: вот, например, каретник Михеев! ведь больше никаких экипажей и
не делал,
как только рессорные. И
не то,
как бывает московская работа, что на один час, — прочность
такая, сам и обобьет, и лаком покроет!
На что бы, казалось, нужна была Плюшкину
такая гибель подобных изделий? во
всю жизнь
не пришлось бы их употребить даже на два
таких имения,
какие были у него, — но ему и этого казалось мало.
Уже несколько минут стоял Плюшкин,
не говоря ни слова, а Чичиков
все еще
не мог начать разговора, развлеченный
как видом самого хозяина,
так и
всего того, что было в его комнате.
— Да ведь соболезнование в карман
не положишь, — сказал Плюшкин. — Вот возле меня живет капитан; черт знает его, откуда взялся, говорит — родственник: «Дядюшка, дядюшка!» — и в руку целует, а
как начнет соболезновать, вой
такой подымет, что уши береги. С лица
весь красный: пеннику, чай, насмерть придерживается. Верно, спустил денежки, служа в офицерах, или театральная актриса выманила,
так вот он теперь и соболезнует!
Чичиков постарался объяснить, что его соболезнование совсем
не такого рода,
как капитанское, и что он
не пустыми словами, а делом готов доказать его и,
не откладывая дела далее, без всяких обиняков, тут же изъявил готовность принять на себя обязанность платить подати за
всех крестьян, умерших
такими несчастными случаями. Предложение, казалось, совершенно изумило Плюшкина. Он, вытаращив глаза, долго смотрел на него и наконец спросил...
— Да, купчую крепость… — сказал Плюшкин, задумался и стал опять кушать губами. — Ведь вот купчую крепость —
всё издержки. Приказные
такие бессовестные! Прежде, бывало, полтиной меди отделаешься да мешком муки, а теперь пошли целую подводу круп, да и красную бумажку прибавь,
такое сребролюбие! Я
не знаю,
как священники-то
не обращают на это внимание; сказал бы какое-нибудь поучение: ведь что ни говори, а против слова-то Божия
не устоишь.
Черты
такого необыкновенного великодушия стали ему казаться невероятными, и он подумал про себя: «Ведь черт его знает, может быть, он просто хвастун,
как все эти мотишки; наврет, наврет, чтобы поговорить да напиться чаю, а потом и уедет!» А потому из предосторожности и вместе желая несколько поиспытать его, сказал он, что недурно бы совершить купчую поскорее, потому что-де в человеке
не уверен: сегодня жив, а завтра и бог весть.
— Ведь вот
не сыщешь, а у меня был славный ликерчик, если только
не выпили! народ
такие воры! А вот разве
не это ли он? — Чичиков увидел в руках его графинчик, который был
весь в пыли,
как в фуфайке. — Еще покойница делала, — продолжал Плюшкин, — мошенница ключница совсем было его забросила и даже
не закупорила, каналья! Козявки и всякая дрянь было напичкались туда, но я
весь сор-то повынул, и теперь вот чистенькая; я вам налью рюмочку.
— Пили уже и ели! — сказал Плюшкин. — Да, конечно, хорошего общества человека хоть где узнаешь: он
не ест, а сыт; а
как эдакой какой-нибудь воришка, да его сколько ни корми… Ведь вот капитан — приедет: «Дядюшка, говорит, дайте чего-нибудь поесть!» А я ему
такой же дядюшка,
как он мне дедушка. У себя дома есть, верно, нечего,
так вот он и шатается! Да, ведь вам нужен реестрик
всех этих тунеядцев?
Как же, я,
как знал,
всех их списал на особую бумажку, чтобы при первой подаче ревизии
всех их вычеркнуть.
— Да кого же знакомого?
Все мои знакомые перемерли или раззнакомились. Ах, батюшка!
как не иметь, имею! — вскричал он. — Ведь знаком сам председатель, езжал даже в старые годы ко мне,
как не знать! однокорытниками были, вместе по заборам лазили!
как не знакомый? уж
такой знакомый!
так уж
не к нему ли написать?
Он спешил
не потому, что боялся опоздать, — опоздать он
не боялся, ибо председатель был человек знакомый и мог продлить и укоротить по его желанию присутствие, подобно древнему Зевесу Гомера, длившему дни и насылавшему быстрые ночи, когда нужно было прекратить брань любезных ему героев или дать им средство додраться, но он сам в себе чувствовал желание скорее
как можно привести дела к концу; до тех пор ему казалось
все неспокойно и неловко; все-таки приходила мысль: что души
не совсем настоящие и что в подобных случаях
такую обузу всегда нужно поскорее с плеч.
— Послушайте, любезные, — сказал он, — я очень хорошо знаю, что
все дела по крепостям, в
какую бы ни было цену, находятся в одном месте, а потому прошу вас показать нам стол, а если вы
не знаете, что у вас делается,
так мы спросим у других.
—
Все это хорошо, только, уж
как хотите, мы вас
не выпустим
так рано. Крепости будут совершены сегодня, а вы все-таки с нами поживите. Вот я сейчас отдам приказ, — сказал он и отворил дверь в канцелярскую комнату,
всю наполненную чиновниками, которые уподобились трудолюбивым пчелам, рассыпавшимся по сотам, если только соты можно уподобить канцелярским делам: — Иван Антонович здесь?
— Да будто один Михеев! А Пробка Степан, плотник, Милушкин, кирпичник, Телятников Максим, сапожник, — ведь
все пошли,
всех продал! — А когда председатель спросил, зачем же они пошли, будучи людьми необходимыми для дому и мастеровыми, Собакевич отвечал, махнувши рукой: — А!
так просто, нашла дурь: дай, говорю, продам, да и продал сдуру! — Засим он повесил голову
так,
как будто сам раскаивался в этом деле, и прибавил: — Вот и седой человек, а до сих пор
не набрался ума.
Каждый из свидетелей поместил себя со
всеми своими достоинствами и чинами, кто оборотным шрифтом, кто косяками, кто просто чуть
не вверх ногами, помещая
такие буквы,
каких даже и
не видано было в русском алфавите.
— Нет, вы
не так приняли дело: шипучего мы сами поставим, — сказал председатель, — это наша обязанность, наш долг. Вы у нас гость: нам должно угощать. Знаете ли что, господа! Покамест что, а мы вот
как сделаем: отправимтесь-ка
все,
так как есть, к полицеймейстеру; он у нас чудотворец: ему стоит только мигнуть, проходя мимо рыбного ряда или погреба,
так мы, знаете ли,
так закусим! да при этой оказии и в вистишку.
Купец, который на рысаке был помешан, улыбался на это с особенною,
как говорится, охотою и, поглаживая бороду, говорил: «Попробуем, Алексей Иванович!» Даже
все сидельцы [Сиделец — приказчик, продавец в лавке.] обыкновенно в это время, снявши шапки, с удовольствием посматривали друг на друга и
как будто бы хотели сказать: «Алексей Иванович хороший человек!» Словом, он успел приобресть совершенную народность, и мнение купцов было
такое, что Алексей Иванович «хоть оно и возьмет, но зато уж никак тебя
не выдаст».
Собакевич, оставив без всякого внимания
все эти мелочи, пристроился к осетру, и, покамест те пили, разговаривали и ели, он в четверть часа с небольшим доехал его
всего,
так что когда полицеймейстер вспомнил было о нем и, сказавши: «А каково вам, господа, покажется вот это произведенье природы?» — подошел было к нему с вилкою вместе с другими, то увидел, что от произведенья природы оставался
всего один хвост; а Собакевич пришипился
так,
как будто и
не он, и, подошедши к тарелке, которая была подальше прочих, тыкал вилкою в какую-то сушеную маленькую рыбку.
Если же между ими и происходило какое-нибудь то, что называют другое-третье, то оно происходило втайне,
так что
не было подаваемо никакого вида, что происходило; сохранялось
все достоинство, и самый муж
так был приготовлен, что если и видел другое-третье или слышал о нем, то отвечал коротко и благоразумно пословицею: «Кому
какое дело, что кума с кумом сидела».
Впрочем, если слово из улицы попало в книгу,
не писатель виноват, виноваты читатели, и прежде
всего читатели высшего общества: от них первых
не услышишь ни одного порядочного русского слова, а французскими, немецкими и английскими они, пожалуй, наделят в
таком количестве, что и
не захочешь, и наделят даже с сохранением
всех возможных произношений: по-французски в нос и картавя, по-английски произнесут,
как следует птице, и даже физиономию сделают птичью, и даже посмеются над тем, кто
не сумеет сделать птичьей физиономии; а вот только русским ничем
не наделят, разве из патриотизма выстроят для себя на даче избу в русском вкусе.
Перед ним стояла
не одна губернаторша: она держала под руку молоденькую шестнадцатилетнюю девушку, свеженькую блондинку с тоненькими и стройными чертами лица, с остреньким подбородком, с очаровательно круглившимся овалом лица,
какое художник взял бы в образец для Мадонны и
какое только редким случаем попадается на Руси, где любит
все оказаться в широком размере,
всё что ни есть: и горы и леса и степи, и лица и губы и ноги; ту самую блондинку, которую он встретил на дороге, ехавши от Ноздрева, когда, по глупости кучеров или лошадей, их экипажи
так странно столкнулись, перепутавшись упряжью, и дядя Митяй с дядею Миняем взялись распутывать дело.
Губернаторша, сказав два-три слова, наконец отошла с дочерью в другой конец залы к другим гостям, а Чичиков
все еще стоял неподвижно на одном и том же месте,
как человек, который весело вышел на улицу, с тем чтобы прогуляться, с глазами, расположенными глядеть на
все, и вдруг неподвижно остановился, вспомнив, что он позабыл что-то и уж тогда глупее ничего
не может быть
такого человека: вмиг беззаботное выражение слетает с лица его; он силится припомнить, что позабыл он, —
не платок ли? но платок в кармане;
не деньги ли? но деньги тоже в кармане,
все, кажется, при нем, а между тем какой-то неведомый дух шепчет ему в уши, что он позабыл что-то.
Нужно заметить, что у некоторых дам, — я говорю у некоторых, это
не то, что у
всех, — есть маленькая слабость: если они заметят у себя что-нибудь особенно хорошее, лоб ли, рот ли, руки ли, то уже думают, что лучшая часть лица их
так первая и бросится
всем в глаза и
все вдруг заговорят в один голос: «Посмотрите, посмотрите,
какой у ней прекрасный греческий нос!» или: «
Какой правильный, очаровательный лоб!» У которой же хороши плечи, та уверена заранее, что
все молодые люди будут совершенно восхищены и то и дело станут повторять в то время, когда она будет проходить мимо: «Ах,
какие чудесные у этой плечи», — а на лицо, волосы, нос, лоб даже
не взглянут, если же и взглянут, то
как на что-то постороннее.
Нельзя сказать наверно, точно ли пробудилось в нашем герое чувство любви, — даже сомнительно, чтобы господа
такого рода, то есть
не так чтобы толстые, однако ж и
не то чтобы тонкие, способны были к любви; но при
всем том здесь было что-то
такое странное, что-то в
таком роде, чего он сам
не мог себе объяснить: ему показалось,
как сам он потом сознавался, что
весь бал, со
всем своим говором и шумом, стал на несколько минут
как будто где-то вдали; скрыпки и трубы нарезывали где-то за горами, и
все подернулось туманом, похожим на небрежно замалеванное поле на картине.
Кричат: „Бал, бал, веселость!“ — просто дрянь бал,
не в русском духе,
не в русской натуре; черт знает что
такое: взрослый, совершеннолетний вдруг выскочит
весь в черном, общипанный, обтянутый,
как чертик, и давай месить ногами.
Какое ни придумай имя, уж непременно найдется в каком-нибудь углу нашего государства, благо велико, кто-нибудь, носящий его, и непременно рассердится
не на живот, а на смерть, станет говорить, что автор нарочно приезжал секретно, с тем чтобы выведать
все, что он
такое сам, и в
каком тулупчике ходит, и к
какой Аграфене Ивановне наведывается, и что любит покушать.
— Но представьте же, Анна Григорьевна, каково мое было положение, когда я услышала это. «И теперь, — говорит Коробочка, — я
не знаю, говорит, что мне делать. Заставил, говорит, подписать меня какую-то фальшивую бумагу, бросил пятнадцать рублей ассигнациями; я, говорит, неопытная беспомощная вдова, я ничего
не знаю…»
Так вот происшествия! Но только если бы вы могли сколько-нибудь себе представить,
как я
вся перетревожилась.
Это заключение, точно, было никак неожиданно и во
всех отношениях необыкновенно. Приятная дама, услышав это,
так и окаменела на месте, побледнела, побледнела
как смерть и, точно, перетревожилась
не на шутку.
Все вдруг отыскали в себе
такие грехи,
каких даже
не было.
Конечно, никак нельзя было предполагать, чтобы тут относилось что-нибудь к Чичикову; однако ж
все,
как поразмыслили каждый с своей стороны,
как припомнили, что они еще
не знают, кто таков на самом деле есть Чичиков, что он сам весьма неясно отзывался насчет собственного лица, говорил, правда, что потерпел по службе за правду, да ведь
все это как-то неясно, и когда вспомнили при этом, что он даже выразился, будто имел много неприятелей, покушавшихся на жизнь его, то задумались еще более: стало быть, жизнь его была в опасности, стало быть, его преследовали, стало быть, он ведь сделал же что-нибудь
такое… да кто же он в самом деле
такой?
Может быть, некоторые читатели назовут
все это невероятным; автор тоже в угоду им готов бы назвать
все это невероятным; но,
как на беду,
все именно произошло
так,
как рассказывается, и тем еще изумительнее, что город был
не в глуши, а, напротив, недалеко от обеих столиц.