Неточные совпадения
Он
казался лет пятидесяти; смуглый цвет лица его показывал,
что оно давно знакомо с закавказским солнцем, и преждевременно поседевшие усы не соответствовали его твердой походке и бодрому виду.
На темном небе начинали мелькать звезды, и странно, мне
показалось,
что оно гораздо выше,
чем у нас на севере.
И в самом деле, Гуд-гора курилась; по бокам ее ползали легкие струйки облаков, а на вершине лежала черная туча, такая черная,
что на темном небе она
казалась пятном.
— То есть,
кажется, он подозревал. Спустя несколько дней узнали мы,
что старик убит. Вот как это случилось…
Мы тронулись в путь; с трудом пять худых кляч тащили наши повозки по извилистой дороге на Гуд-гору; мы шли пешком сзади, подкладывая камни под колеса, когда лошади выбивались из сил;
казалось, дорога вела на небо, потому
что, сколько глаз мог разглядеть, она все поднималась и наконец пропадала в облаке, которое еще с вечера отдыхало на вершине Гуд-горы, как коршун, ожидающий добычу; снег хрустел под ногами нашими; воздух становился так редок,
что было больно дышать; кровь поминутно приливала в голову, но со всем тем какое-то отрадное чувство распространилось по всем моим жилам, и мне было как-то весело,
что я так высоко над миром: чувство детское, не спорю, но, удаляясь от условий общества и приближаясь к природе, мы невольно становимся детьми; все приобретенное отпадает от души, и она делается вновь такою, какой была некогда и, верно, будет когда-нибудь опять.
И точно, такую панораму вряд ли где еще удастся мне видеть: под нами лежала Койшаурская долина, пересекаемая Арагвой и другой речкой, как двумя серебряными нитями; голубоватый туман скользил по ней, убегая в соседние теснины от теплых лучей утра; направо и налево гребни гор, один выше другого, пересекались, тянулись, покрытые снегами, кустарником; вдали те же горы, но хоть бы две скалы, похожие одна на другую, — и все эти снега горели румяным блеском так весело, так ярко,
что кажется, тут бы и остаться жить навеки; солнце чуть
показалось из-за темно-синей горы, которую только привычный глаз мог бы различить от грозовой тучи; но над солнцем была кровавая полоса, на которую мой товарищ обратил особенное внимание.
Подложили цепи под колеса вместо тормозов, чтоб они не раскатывались, взяли лошадей под уздцы и начали спускаться; направо был утес, налево пропасть такая,
что целая деревушка осетин, живущих на дне ее,
казалась гнездом ласточки; я содрогнулся, подумав,
что часто здесь, в глухую ночь, по этой дороге, где две повозки не могут разъехаться, какой-нибудь курьер раз десять в год проезжает, не вылезая из своего тряского экипажа.
И точно, дорога опасная: направо висели над нашими головами груды снега, готовые,
кажется, при первом порыве ветра оборваться в ущелье; узкая дорога частию была покрыта снегом, который в иных местах проваливался под ногами, в других превращался в лед от действия солнечных лучей и ночных морозов, так
что с трудом мы сами пробирались; лошади падали; налево зияла глубокая расселина, где катился поток, то скрываясь под ледяной корою, то с пеною прыгая по черным камням.
— Я вчера целый день думала, — отвечала она сквозь слезы, — придумывала разные несчастия: то
казалось мне,
что его ранил дикий кабан, то чеченец утащил в горы… А нынче мне уж
кажется,
что он меня не любит.
Он сделался бледен как полотно, схватил стакан, налил и подал ей. Я закрыл глаза руками и стал читать молитву, не помню какую… Да, батюшка, видал я много, как люди умирают в гошпиталях и на поле сражения, только это все не то, совсем не то!.. Еще, признаться, меня вот
что печалит: она перед смертью ни разу не вспомнила обо мне; а
кажется, я ее любил как отец… ну, да Бог ее простит!.. И вправду молвить:
что ж я такое, чтоб обо мне вспоминать перед смертью?
Лошади были уже заложены; колокольчик по временам звенел под дугою, и лакей уже два раза подходил к Печорину с докладом,
что все готово, а Максим Максимыч еще не являлся. К счастию, Печорин был погружен в задумчивость, глядя на синие зубцы Кавказа, и,
кажется, вовсе не торопился в дорогу. Я подошел к нему.
Я схватил бумаги и поскорее унес их, боясь, чтоб штабс-капитан не раскаялся. Скоро пришли нам объявить,
что через час тронется оказия; я велел закладывать. Штабс-капитан вошел в комнату в то время, когда я уже надевал шапку; он,
казалось, не готовился к отъезду; у него был какой-то принужденный, холодный вид.
Итак, я начал рассматривать лицо слепого; но
что прикажете прочитать на лице, у которого нет глаз? Долго я глядел на него с невольным сожалением, как вдруг едва приметная улыбка пробежала по тонким губам его, и, не знаю отчего, она произвела на меня самое неприятное впечатление. В голове моей родилось подозрение,
что этот слепой не так слеп, как оно
кажется; напрасно я старался уверить себя,
что бельмы подделать невозможно, да и с какой целью? Но
что делать? я часто склонен к предубеждениям…
Я, с трудом спускаясь, пробирался по крутизне, и вот вижу: слепой приостановился, потом повернул низом направо; он шел так близко от воды,
что казалось, сейчас волна его схватит и унесет; но видно, это была не первая его прогулка, судя по уверенности, с которой он ступал с камня на камень и избегал рытвин.
— Да
что ж? по крайней мере
показалась ли хозяйка?
Пробираясь берегом к своей хате, я невольно всматривался в ту сторону, где накануне слепой дожидался ночного пловца; луна уже катилась по небу, и мне
показалось,
что кто-то в белом сидел на берегу; я подкрался, подстрекаемый любопытством, и прилег в траве над обрывом берега; высунув немного голову, я мог хорошо видеть с утеса все,
что внизу делалось, и не очень удивился, а почти обрадовался, узнав мою русалку.
Воздух чист и свеж, как поцелуй ребенка; солнце ярко, небо синё —
чего бы,
кажется, больше? — зачем тут страсти, желания, сожаления?..
— Эта княжна Мери прехорошенькая, — сказал я ему. — У нее такие бархатные глаза — именно бархатные: я тебе советую присвоить это выражение, говоря об ее глазах; нижние и верхние ресницы так длинны,
что лучи солнца не отражаются в ее зрачках. Я люблю эти глаза без блеска: они так мягки, они будто бы тебя гладят… Впрочем,
кажется, в ее лице только и есть хорошего… А
что, у нее зубы белы? Это очень важно! жаль,
что она не улыбнулась на твою пышную фразу.
Легче птички она к нему подскочила, нагнулась, подняла стакан и подала ему с телодвижением, исполненным невыразимой прелести; потом ужасно покраснела, оглянулась на галерею и, убедившись,
что ее маменька ничего не видала,
кажется, тотчас же успокоилась.
— Княгиня сказала,
что ваше лицо ей знакомо. Я ей заметил,
что, верно, она вас встречала в Петербурге, где-нибудь в свете… я сказал ваше имя… Оно было ей известно.
Кажется, ваша история там наделала много шума… Княгиня стала рассказывать о ваших похождениях, прибавляя, вероятно, к светским сплетням свои замечания… Дочка слушала с любопытством. В ее воображении вы сделались героем романа в новом вкусе… Я не противоречил княгине, хотя знал,
что она говорит вздор.
Княжна,
кажется, из тех женщин, которые хотят, чтоб их забавляли; если две минуты сряду ей будет возле тебя скучно, ты погиб невозвратно: твое молчание должно возбуждать ее любопытство, твой разговор — никогда не удовлетворять его вполне; ты должен ее тревожить ежеминутно; она десять раз публично для тебя пренебрежет мнением и назовет это жертвой и, чтоб вознаградить себя за это, станет тебя мучить, а потом просто скажет,
что она тебя терпеть не может.
Явно,
что он влюблен, потому
что стал еще доверчивее прежнего; у него даже появилось серебряное кольцо с чернью, здешней работы: оно мне
показалось подозрительным…
Она смутилась, — но отчего? от своей ошибки или оттого,
что мой ответ ей
показался дерзким? Я желал бы, чтоб последнее мое предположение было справедливо. Грушницкий бросил на меня недовольный взгляд.
—
Что вам угодно? — произнесла она дрожащим голосом, бросая кругом умоляющий взгляд. Увы! ее мать была далеко, и возле никого из знакомых ей кавалеров не было; один адъютант,
кажется, все это видел, да спрятался за толпой, чтоб не быть замешану в историю.
Грушницкий,
кажется, очень рад,
что моя веселость ее не заражает.
Она не дослушала, отошла прочь, села возле Грушницкого, и между ними начался какой-то сентиментальный разговор:
кажется, княжна отвечала на его мудрые фразы довольно рассеянно и неудачно, хотя старалась показать,
что слушает его со вниманием, потому
что он иногда смотрел на нее с удивлением, стараясь угадать причину внутреннего волнения, изображавшегося иногда в ее беспокойном взгляде…
Когда я подошел к ней, она рассеянно слушала Грушницкого, который,
кажется, восхищался природой, но только
что завидела меня, она стала хохотать (очень некстати), показывая, будто меня не примечает.
Я часто себя спрашиваю, зачем я так упорно добиваюсь любви молоденькой девочки, которую обольстить я не хочу и на которой никогда не женюсь? К
чему это женское кокетство? Вера меня любит больше,
чем княжна Мери будет любить когда-нибудь; если б она мне
казалась непобедимой красавицей, то, может быть, я бы завлекся трудностью предприятия…
— Я? ни за
что не
покажусь княжне, пока не готов будет мундир.
Многим все вообще эпитафии
кажутся смешными, но мне нет, особенно когда вспомню о том,
что под ними покоится.
Впрочем, я не прошу вас разделять мое мнение: если моя выходка вам
кажется смешна — пожалуйста, смейтесь: предупреждаю вас,
что это меня не огорчит нимало.
— А признайтесь, — сказал я княжне, —
что хотя он всегда был очень смешон, но еще недавно он вам
казался интересен… в серой шинели?..
Я сидел у княгини битый час. Мери не вышла, — больна. Вечером на бульваре ее не было. Вновь составившаяся шайка, вооруженная лорнетами, приняла в самом деле грозный вид. Я рад,
что княжна больна: они сделали бы ей какую-нибудь дерзость. У Грушницкого растрепанная прическа и отчаянный вид; он,
кажется, в самом деле огорчен, особенно самолюбие его оскорблено; но ведь есть же люди, в которых даже отчаяние забавно!..
Уходя, мне
кажется, я слышал,
что она плакала.
Я имел несчастие сказать ей,
что цвет лица возвратится после свадьбы; тогда она со слезами благодарности предложила мне руку своей дочери и все свое состояние — пятьдесят душ,
кажется.
Всякий раз, как я на нее взгляну, мне все
кажется,
что едет карета, а из окна кареты выглядывает розовое личико.
Вдруг мне
показалось,
что кто-то идет за мной.
— Мне
кажется, — сказал он, —
что, показав оба готовность драться и заплатив этим долг условиям чести, вы бы могли, господа, объясниться и кончить это дело полюбовно.
Он покраснел; ему было стыдно убить человека безоружного; я глядел на него пристально; с минуту мне
казалось,
что он бросится к ногам моим, умоляя о прощении; но как признаться в таком подлом умысле?.. Ему оставалось одно средство — выстрелить на воздух; я был уверен,
что он выстрелит на воздух! Одно могло этому помешать: мысль,
что я потребую вторичного поединка.
Я несколько минут смотрел ему пристально в лицо, стараясь заметить хоть легкий след раскаяния. Но мне
показалось,
что он удерживал улыбку.
Теперь я должна тебе объяснить причину моего поспешного отъезда; она тебе
покажется маловажна, потому
что касается до одной меня.
Видно, я очень переменилась в лице, потому
что он долго и пристально смотрел мне в глаза; я едва не упала без памяти при мысли,
что ты нынче должен драться и
что я этому причиной; мне
казалось,
что я сойду с ума… но теперь, когда я могу рассуждать, я уверена,
что ты останешься жив: невозможно, чтоб ты умер без меня, невозможно!
Я стоял против нее. Мы долго молчали; ее большие глаза, исполненные неизъяснимой грусти,
казалось, искали в моих что-нибудь похожее на надежду; ее бледные губы напрасно старались улыбнуться; ее нежные руки, сложенные на коленах, были так худы и прозрачны,
что мне стало жаль ее.
Она отвернулась, облокотилась на стол, закрыла глаза рукою, и мне
показалось,
что в них блеснули слезы.
Я возвращался домой пустыми переулками станицы; месяц, полный и красный, как зарево пожара, начинал
показываться из-за зубчатого горизонта домов; звезды спокойно сияли на темно-голубом своде, и мне стало смешно, когда я вспомнил,
что были некогда люди премудрые, думавшие,
что светила небесные принимают участие в наших ничтожных спорах за клочок земли или за какие-нибудь вымышленные права!..
После всего этого как бы,
кажется, не сделаться фаталистом? Но кто знает наверное, убежден ли он в
чем или нет?.. и как часто мы принимаем за убеждение обман чувств или промах рассудка!..