Неточные совпадения
Вы мне опять скажете, что человек
не может
быть так дурен,
а я вам скажу, что ежели вы верили возможности существования всех трагических и романтических злодеев, отчего же вы
не веруете в действительность Печорина?
—
Не было, господин, — отвечал осетин-извозчик, —
а висит много, много.
— Да так. Я дал себе заклятье. Когда я
был еще подпоручиком, раз, знаете, мы подгуляли между собой,
а ночью сделалась тревога; вот мы и вышли перед фрунт навеселе, да уж и досталось нам, как Алексей Петрович узнал:
не дай господи, как он рассердился! чуть-чуть
не отдал под суд. Оно и точно: другой раз целый год живешь, никого
не видишь, да как тут еще водка — пропадший человек!
Раз приезжает сам старый князь звать нас на свадьбу: он отдавал старшую дочь замуж,
а мы
были с ним кунаки: так нельзя же, знаете, отказаться, хоть он и татарин. Отправились. В ауле множество собак встретило нас громким лаем. Женщины, увидя нас, прятались; те, которых мы могли рассмотреть в лицо,
были далеко
не красавицы. «Я имел гораздо лучшее мнение о черкешенках», — сказал мне Григорий Александрович. «Погодите!» — отвечал я, усмехаясь. У меня
было свое на уме.
Мне послышалось, что он заплакал:
а надо вам сказать, что Азамат
был преупрямый мальчишка, и ничем, бывало, у него слез
не выбьешь, даже когда он
был и помоложе.
— Послушай, — сказал твердым голосом Азамат, — видишь, я на все решаюсь. Хочешь, я украду для тебя мою сестру? Как она пляшет! как
поет!
а вышивает золотом — чудо!
Не бывало такой жены и у турецкого падишаха… Хочешь? дождись меня завтра ночью там в ущелье, где бежит поток: я пойду с нею мимо в соседний аул — и она твоя. Неужели
не стоит Бэла твоего скакуна?
Вот они и сладили это дело… по правде сказать, нехорошее дело! Я после и говорил это Печорину, да только он мне отвечал, что дикая черкешенка должна
быть счастлива, имея такого милого мужа, как он, потому что, по-ихнему, он все-таки ее муж,
а что Казбич — разбойник, которого надо
было наказать. Сами посудите, что ж я мог отвечать против этого?.. Но в то время я ничего
не знал об их заговоре. Вот раз приехал Казбич и спрашивает,
не нужно ли баранов и меда; я велел ему привести на другой день.
Вечером Григорий Александрович вооружился и выехал из крепости: как они сладили это дело,
не знаю, — только ночью они оба возвратились, и часовой видел, что поперек седла Азамата лежала женщина, у которой руки и ноги
были связаны,
а голова окутана чадрой.
А когда отец возвратился, то ни дочери, ни сына
не было. Такой хитрец: ведь смекнул, что
не сносить ему головы, если б он попался. Так с тех пор и пропал: верно, пристал к какой-нибудь шайке абреков, да и сложил буйную голову за Тереком или за Кубанью: туда и дорога!..
Он лежал в первой комнате на постели, подложив одну руку под затылок,
а другой держа погасшую трубку; дверь во вторую комнату
была заперта на замок, и ключа в замке
не было. Я все это тотчас заметил… Я начал кашлять и постукивать каблуками о порог — только он притворялся, будто
не слышит.
Из крепости видны
были те же горы, что из аула, —
а этим дикарям больше ничего
не надобно.
— Дьявол,
а не женщина! — отвечал он, — только я вам даю мое честное слово, что она
будет моя…
Поверите ли? я, стоя за дверью, также заплакал, то
есть, знаете,
не то чтобы заплакал,
а так — глупость!..
Один из наших извозчиков
был русский ярославский мужик, другой осетин: осетин вел коренную под уздцы со всеми возможными предосторожностями, отпрягши заранее уносных, —
а наш беспечный русак даже
не слез с облучка!
Вы уже видите гнездо злого духа между неприступными утесами, —
не тут-то
было: название Чертовой долины происходит от слова «черта»,
а не «черт», ибо здесь когда-то
была граница Грузии.
Надо вам сказать, что у меня нет семейства: об отце и матери я лет двенадцать уж
не имею известия,
а запастись женой
не догадался раньше, — так теперь уж, знаете, и
не к лицу; я и рад
был, что нашел кого баловать.
А уж как плясала! видал я наших губернских барышень, я раз был-с и в Москве в Благородном собрании, лет двадцать тому назад, — только куда им! совсем
не то!..
— Если он меня
не любит, то кто ему мешает отослать меня домой? Я его
не принуждаю.
А если это так
будет продолжаться, то я сама уйду: я
не раба его — я княжеская дочь!..
— Помилуйте, — говорил я, — ведь вот сейчас тут
был за речкою Казбич, и мы по нем стреляли; ну, долго ли вам на него наткнуться? Эти горцы народ мстительный: вы думаете, что он
не догадывается, что вы частию помогли Азамату?
А я бьюсь об заклад, что нынче он узнал Бэлу. Я знаю, что год тому назад она ему больно нравилась — он мне сам говорил, — и если б надеялся собрать порядочный калым, то, верно, бы посватался…
Я стал читать, учиться — науки также надоели; я видел, что ни слава, ни счастье от них
не зависят нисколько, потому что самые счастливые люди — невежды,
а слава — удача, и чтоб добиться ее, надо только
быть ловким.
Мы ехали рядом, молча, распустив поводья, и
были уж почти у самой крепости: только кустарник закрывал ее от нас. Вдруг выстрел… Мы взглянули друг на друга: нас поразило одинаковое подозрение… Опрометью поскакали мы на выстрел — смотрим: на валу солдаты собрались в кучу и указывают в поле,
а там летит стремглав всадник и держит что-то белое на седле. Григорий Александрович взвизгнул
не хуже любого чеченца; ружье из чехла — и туда; я за ним.
Когда дым рассеялся, на земле лежала раненая лошадь и возле нее Бэла;
а Казбич, бросив ружье, по кустарникам, точно кошка, карабкался на утес; хотелось мне его снять оттуда — да
не было заряда готового!
— С Казбичем?
А, право,
не знаю… Слышал я, что на правом фланге у шапсугов
есть какой-то Казбич, удалец, который в красном бешмете разъезжает шажком под нашими выстрелами и превежливо раскланивается, когда пуля прожужжит близко; да вряд ли это тот самый!..
В Коби мы расстались с Максимом Максимычем; я поехал на почтовых,
а он, по причине тяжелой поклажи,
не мог за мной следовать. Мы
не надеялись никогда более встретиться, однако встретились, и, если хотите, я расскажу: это целая история… Сознайтесь, однако ж, что Максим Максимыч человек, достойный уважения?.. Если вы сознаетесь в этом, то я вполне
буду вознагражден за свой, может
быть, слишком длинный рассказ.
Расставшись с Максимом Максимычем, я живо проскакал Терекское и Дарьяльское ущелья, завтракал в Казбеке, чай
пил в Ларсе,
а к ужину
поспел в Владыкавказ. Избавлю вас от описания гор, от возгласов, которые ничего
не выражают, от картин, которые ничего
не изображают, особенно для тех, которые там
не были, и от статистических замечаний, которые решительно никто читать
не станет.
А вы, может
быть,
не знаете, что такое «оказия»?
Лошади
были уже заложены; колокольчик по временам звенел под дугою, и лакей уже два раза подходил к Печорину с докладом, что все готово,
а Максим Максимыч еще
не являлся. К счастию, Печорин
был погружен в задумчивость, глядя на синие зубцы Кавказа, и, кажется, вовсе
не торопился в дорогу. Я подошел к нему.
— Мы славно пообедаем, — говорил он, — у меня
есть два фазана;
а кахетинское здесь прекрасное… разумеется,
не то, что в Грузии, однако лучшего сорта… Мы поговорим… вы мне расскажете про свое житье в Петербурге…
А?
Давно уж
не слышно
было ни звона колокольчика, ни стука колес по кремнистой дороге, —
а бедный старик еще стоял на том же месте в глубокой задумчивости.
—
Был, конечно, — сказал он, заминаясь… — да его дома
не было…
а я
не дождался.
Она, то
есть порода,
а не юная Франция, большею частью изобличается в поступи, в руках и ногах; особенно нос очень много значит.
— «
А как неравно
напоешь себе горе?» — «Ну что ж? где
не будет лучше, там
будет хуже,
а от худа до добра опять недалеко».
И
не смешно ли
было бы жаловаться начальству, что слепой мальчик меня обокрал,
а восьмнадцатилетняя девушка чуть-чуть
не утопила?
— Эта княжна Мери прехорошенькая, — сказал я ему. — У нее такие бархатные глаза — именно бархатные: я тебе советую присвоить это выражение, говоря об ее глазах; нижние и верхние ресницы так длинны, что лучи солнца
не отражаются в ее зрачках. Я люблю эти глаза без блеска: они так мягки, они будто бы тебя гладят… Впрочем, кажется, в ее лице только и
есть хорошего…
А что, у нее зубы белы? Это очень важно! жаль, что она
не улыбнулась на твою пышную фразу.
Он
был беден, мечтал о миллионах,
а для денег
не сделал бы лишнего шага: он мне раз говорил, что скорее сделает одолжение врагу, чем другу, потому что это значило бы продавать свою благотворительность, тогда как ненависть только усилится соразмерно великодушию противника.
Мы друг друга скоро поняли и сделались приятелями, потому что я к дружбе неспособен: из двух друзей всегда один раб другого, хотя часто ни один из них в этом себе
не признается; рабом я
быть не могу,
а повелевать в этом случае — труд утомительный, потому что надо вместе с этим и обманывать; да притом у меня
есть лакеи и деньги!
— Напротив;
был один адъютант, один натянутый гвардеец и какая-то дама из новоприезжих, родственница княгини по мужу, очень хорошенькая, но очень, кажется, больная…
Не встретили ль вы ее у колодца? — она среднего роста, блондинка, с правильными чертами, цвет лица чахоточный,
а на правой щеке черная родинка: ее лицо меня поразило своей выразительностию.
— Что он вам рассказывал? — спросила она у одного из молодых людей, возвратившихся к ней из вежливости, — верно, очень занимательную историю — свои подвиги в сражениях?.. — Она сказала это довольно громко и, вероятно, с намерением кольнуть меня. «А-га! — подумал я, — вы
не на шутку сердитесь, милая княжна; погодите, то ли еще
будет!»
— Да я вовсе
не имею претензии ей нравиться: я просто хочу познакомиться с приятным домом, и
было бы очень смешно, если б я имел какие-нибудь надежды… Вот вы, например, другое дело! — вы, победители петербургские: только посмотрите, так женщины тают…
А знаешь ли, Печорин, что княжна о тебе говорила?
—
Не радуйся, однако. Я как-то вступил с нею в разговор у колодца, случайно; третье слово ее
было: «Кто этот господин, у которого такой неприятный тяжелый взгляд? он
был с вами, тогда…» Она покраснела и
не хотела назвать дня, вспомнив свою милую выходку. «Вам
не нужно сказывать дня, — отвечал я ей, — он вечно
будет мне памятен…» Мой друг, Печорин! я тебя
не поздравляю; ты у нее на дурном замечании…
А, право, жаль! потому что Мери очень мила!..
Княжна, кажется, из тех женщин, которые хотят, чтоб их забавляли; если две минуты сряду ей
будет возле тебя скучно, ты погиб невозвратно: твое молчание должно возбуждать ее любопытство, твой разговор — никогда
не удовлетворять его вполне; ты должен ее тревожить ежеминутно; она десять раз публично для тебя пренебрежет мнением и назовет это жертвой и, чтоб вознаградить себя за это, станет тебя мучить,
а потом просто скажет, что она тебя терпеть
не может.
Если ты над нею
не приобретешь власти, то даже ее первый поцелуй
не даст тебе права на второй; она с тобой накокетничается вдоволь,
а года через два выйдет замуж за урода, из покорности к маменьке, и станет себя уверять, что она несчастна, что она одного только человека и любила, то
есть тебя, но что небо
не хотело соединить ее с ним, потому что на нем
была солдатская шинель, хотя под этой толстой серой шинелью билось сердце страстное и благородное…
— Оттого, что вы у нас
не бываете,
а эти балы, вероятно,
не часто
будут повторяться.
Сам я больше неспособен безумствовать под влиянием страсти; честолюбие у меня подавлено обстоятельствами, но оно проявилось в другом виде, ибо честолюбие
есть не что иное, как жажда власти,
а первое мое удовольствие — подчинять моей воле все, что меня окружает; возбуждать к себе чувство любви, преданности и страха —
не есть ли первый признак и величайшее торжество власти?
— Оттого, что солдатская шинель к вам очень идет, и признайтесь, что армейский пехотный мундир, сшитый здесь, на водах,
не придаст вам ничего интересного… Видите ли, вы до сих пор
были исключением,
а теперь подойдете под общее правило.
— Эх, братец! на все
есть манера; многое
не говорится,
а отгадывается…
В эту минуту я встретил ее глаза: в них бегали слезы; рука ее, опираясь на мою, дрожала; щеки пылали; ей
было жаль меня! Сострадание — чувство, которому покоряются так легко все женщины, — впустило свои когти в ее неопытное сердце. Во все время прогулки она
была рассеянна, ни с кем
не кокетничала, —
а это великий признак!
— То зачем же ее преследовать, тревожить, волновать ее воображение?.. О, я тебя хорошо знаю! Послушай, если ты хочешь, чтоб я тебе верила, то приезжай через неделю в Кисловодск; послезавтра мы переезжаем туда. Княгиня остается здесь дольше. Найми квартиру рядом; мы
будем жить в большом доме близ источника, в мезонине; внизу княгиня Лиговская,
а рядом
есть дом того же хозяина, который еще
не занят… Приедешь?..
— Я думаю то же, — сказал Грушницкий. — Он любит отшучиваться. Я раз ему таких вещей наговорил, что другой бы меня изрубил на месте,
а Печорин все обратил в смешную сторону. Я, разумеется, его
не вызвал, потому что это
было его дело; да
не хотел и связываться…
— Да я вас уверяю, что он первейший трус, то
есть Печорин,
а не Грушницкий, — о, Грушницкий молодец, и притом он мой истинный друг! — сказал опять драгунский капитан. — Господа! никто здесь его
не защищает? Никто? тем лучше! Хотите испытать его храбрость? Это нас позабавит…