Неточные совпадения
Нет, не скажу, не
смею сказать; ты
на бумаге (он указал
на лист) лучше все увидишь.
Будто после сна расправился этот небесный великан: первый луч его, как блестящий клинок
меча, устлался по ровной, широкой лощине, простирающейся
на несколько верст от Эмбаха до Гуммельсгофа, и осветил поставленные уступами шведские полки.
Дух их окрыляют имя воинов Карла, везде победителя, народная и личная честь, чувство преимущества выгодной позиции и воинского искусства, мщение за смерть братьев, зарезанных
на розенгофском форпосте, и вид родных жилищ, откуда дети, отцы, жены просят не выдавать их
мечу или плену татарскому.
За столом, подле Паткуля, сидели с одной стороны хозяйка, с другой Аделаида Горнгаузен. Последняя, видимо, искала этого почетного места. Победив свою сентиментальную робость, она решилась во что бы ни стало вручить своему соседу роковое послание, потому что начинало смеркаться и день ускользал, может быть, с ее счастием. Паткуль
заметил ее особенное к нему внимание, слышал даже, что его легонько толкало женское колено, что
на ногу его наступила ножка.
— Подожди еще гореть ты, Ринген! подожди, пока
месть Елисаветы Трейман не погуляла в тебе! — говорила Ильза, приближаясь вторично в один и тот же день к Гельмету. Поутру она была пешая: теперь катила
на своей походной тележке, далеко упреждавшей о себе стуком по битой дороге. Стражи окликнули маркитантшу; но, узнав любимицу свою, тотчас ее пропустили и доложили ей именем Мурзенки, что он, взяв проводника, поскакал опустошать окрестные замки и что к утру ждет ее в Рингене.
Не
заметил Вольдемар, как поднялась черная туча, как насунулась
на них.
Туча сдвинулась с полнеба, звезды заискрились, предметы несколько выступили из земли, и вход в лес означился. Вольдемар с трудом поворотил шею, сжатую страхом: нигде уж не видать было огонька. Члены его развязались, грудь освободилась от тяжести,
на ней лежавшей; ветерок повеял ему в лицо прямо с востока, и сердце его освежилось.
Смело вошел он в лес и через несколько минут очутился в хижине лесничего.
— Густав! — сказал Паткуль, когда они могли беседовать спокойнее. — Представляю тебе моего друга. Не смотри
на бедную его одежду: под нею скрывается возвышенная душа, с которой я не
смею своей поравняться; она не знает
мести. Еще прибавлю: он русский!
Он казался довольным; но осадка
мести лежала
на дне сердца его, и стоило только дать ему сильный толчок, чтобы возмутить ядовитый настой.
— Дядюшка! но он
на волос повесил
меч над головой моей.
Природа-зодчий, соперничая с человеком в украшении острова, с большим вкусом
поместила кое-где
на берегах его кудрявые деревья, которым дали жизнь семена, с материка заброшенные.
Все простирали руки свои к стражам замка; все
молили на разные голоса о пропуске.
Все лодки, по приказанию коменданта, были потоплены или сведены
на берег острова. Только что застали они утлый челн и в нем переехали к замку. Еще издали
заметил их цейгмейстер и приказал спустить им со стены веревочную лестницу, по которой и перебрались они в замок. Неизвестно, что открыли Вульфу наши странники; но видно было по движению в крепостце, что защитники ее приготовлялись к немедленной обороне.
История не позволяет мне скрыть, что
месть русского военачальника за погубление баталиона пала
на бедных жителей местечка и
на шведов, находившихся по договору в стане русском, не как пленных, но как гостей. Все они задержаны и сосланы в Россию. Не избегли плена Глик и его воспитанница, может статься, к удовольствию первого. Шереметев отправил их в Москву в собственный свой дом. Местечко Мариенбург разорено так, что следов его не осталось.
Отныне злобно смотрит он
на жизнь и
на человечество; но между последним сердце его отметило одного человека
метою кровавою.
Поприща [Тогда считали расстояние поприщами, полагая в каждом сто двадцать шагов.] за два от деревни, в мелкорослом, тщедушном бору,
на песчаных буграх, то
смело вдающихся языком в воды Чудского озера, то уступающих этим водам и образующих для них залив, а для рыбачьих лодок безопасную пристань, стояло сотни две гробов, новеньких, только что из-под топора.
Многое еще толковал им Владимир об антихристе, в которого ересиарх Денисов мог бы смотреться, как в зеркало. Слушали проповедника жители Носа, разинув рты, благодарили его за добрую весть, упрашивали его к себе в уставщики и обещали со временем произвесть в чиноначальники. Чувство
мести заставило его согласиться
на предложение раскольников.
Месть его
на берегах Чудского озера выполнена.
В капитане, сидевшем у руля, мы сейчас имели случай узнать самого Петра I; в лейтенанте, по отчеству его и дружбе, оказываемой ему монархом, узнаем Меншикова. Кстати
заметим, что разговор их продолжался, смотря по предметам его, то
на немецком, то
на русском.
С неприятельских судов (из которых одно была четырнадцатипушечная шнява [Шнява — двухмачтовое морское судно.] «Астрель», а другое — десятипушечный адмиральский бот «Гедан»)
заметили русские лодки, с двух сторон по волнам скачущие прямо
на них дружно, правильно, как ряды искусной конницы.
В кулачном бою я
смело шел один
на трех, равных мне летами; побороть сильнейшего из своих товарищей было для меня лучшим торжеством.
Протопоп кропил путь святою водой; золото парчовых одежд начало переливаться; загорели, как жар, богатые царские шапки, и вот пред нами цари: один [Иоанн.] — шестнадцатилетний отрок, бледный, тщедушный, с безжизненным взором, сгорбившийся, едва
смея дышать под тяжестью своей одежды и еще более своего сана; другой [Петр.] — десятилетнее дитя, живой, цветущий здоровьем, с величавою осанкою, с глазами полными огня, ума и нетерпения взирающий
на народ, как будто хотел сказать: мой народ!..
На вопросы, деланные мне с разных сторон, отвечал я
смело, стараясь всем угодить.
Главное дело должна совершить Роза. Приступая к нему, она падает
на колена и, подняв к небу полные слез глаза,
молит Бога об успехе. „Дай мне спасти его! — восклицает она. — И потом я умру спокойно! Мне, мне будет мой Фишерлинг обязан своим спасением; он вспомнит обо мне хоть тогда, когда меня не станет; он скажет, что никто
на свете не любил его, как я!”
Мысль о спасении помутила взоры Паткуля; он не
заметил крови
на ноге избавительницы своей. Роза имела предосторожность вытереть пилу, которую ему подала.
— Чу! что-то кричат? не везут ли уж его?.. Умру с тоски, коли не удастся его видеть. Говорят, что у него
на шее бочонок с золотом, за который он было хотел, Мати Божия! продать своего короля: колесо-то проедет по нем, бочонок рассыплется, и тогда народ
смело подбирай червончики!
На этот зов государь поспешил в другую комнату, и в то время, когда он отворял дверь, Густав увидел сквозь нее прелестную молодую женщину с пестрым чулком
на левой руке, который, вероятно, заштопывала, и
заметил даже, что она взглянула
на него с тем увертливым искусством, какое одни женщины умеют употреблять, когда есть препятствия их любопытству или другим чувствам. Немного погодя раздался поцелуй за дверьми, и Густав услышал голос Петра, выговаривавший довольно внятно...
Кровь, кровь ближнего
на этих руках, которых благословения жаждут православные; эти херувимы, рассыпавшиеся по моей одежде, секут меня крыльями своими, как пламенными
мечами, вериги, которые ношу, слишком легки, чтоб утомить мои душевные страдания; двадцать лет тяжелого затворничества не могли укрыть меня от привидения, везде меня преследующего.
Неточные совпадения
С семьей Панфила Харликова // Приехал и мосье Трике, // Остряк, недавно из Тамбова, // В очках и в рыжем парике. // Как истинный француз, в кармане // Трике привез куплет Татьяне //
На голос, знаемый детьми: // Réveillez-vous, belle endormie. // Меж ветхих песен альманаха // Был напечатан сей куплет; // Трике, догадливый поэт, // Его
на свет явил из праха, // И
смело вместо belle Nina // Поставил belle Tatiana.
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много
на Москве. // Но ярче всех подруг небесных // Луна в воздушной синеве. // Но та, которую не
смею // Тревожить лирою моею, // Как величавая луна, // Средь жен и дев блестит одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
Янтарь
на трубках Цареграда, // Фарфор и бронза
на столе, // И, чувств изнеженных отрада, // Духи в граненом хрустале; // Гребенки, пилочки стальные, // Прямые ножницы, кривые, // И щетки тридцати родов // И для ногтей, и для зубов. // Руссо (
замечу мимоходом) // Не мог понять, как важный Грим //
Смел чистить ногти перед ним, // Красноречивым сумасбродом. // Защитник вольности и прав // В сем случае совсем неправ.
И постепенно в усыпленье // И чувств и дум впадает он, // А перед ним воображенье // Свой пестрый
мечет фараон. // То видит он:
на талом снеге, // Как будто спящий
на ночлеге, // Недвижим юноша лежит, // И слышит голос: что ж? убит. // То видит он врагов забвенных, // Клеветников и трусов злых, // И рой изменниц молодых, // И круг товарищей презренных, // То сельский дом — и у окна // Сидит она… и всё она!..
Архивны юноши толпою //
На Таню чопорно глядят // И про нее между собою // Неблагосклонно говорят. // Один какой-то шут печальный // Ее находит идеальной // И, прислонившись у дверей, // Элегию готовит ей. // У скучной тетки Таню встретя, // К ней как-то Вяземский подсел // И душу ей занять успел. // И, близ него ее
заметя, // Об ней, поправя свой парик, // Осведомляется старик.