Неточные совпадения
Знаете ли, полковник, — продолжал он таинственным голосом, показывая ему ладонь правой руки своей, — знаете ли, что
судьба моя здесь давно прочитана мне одним астрологом так ясно,
как мы читаем дороги на ландкартах?
В собеседнике своего друга видел он уродливого, лукавого старичишку с рогами; постигал, что этот бес — хранитель тайны, располагавшей
судьбою Владимира, и потому страх, грусть и негодование попеременно отзывались на лице святого старца,
как на клавишах разнообразные звуки равно печальной песни.
—
Каких лучше доказательств нужно тебе, неверующий,
как не признание самого отца? Князь Вадбольский, по дружбе своей ко мне, давал мне читать завещание. Видя, что оно имело к тебе несомнительные отношения, я сделал из него выписку. Вот она, — присовокупил Паткуль, вынув из камзола бумагу и подав ее Владимиру, — прочти ее и удостоверься, что
судьба, лишив тебя отечества и отца, возвращает тебе первое, благородное имя и мать, которой ты можешь быть еще подпорою и утешителем.
Здесь поднял он глаза к небу и с трепетом сердечным,
как бы его собственная
судьба заключалась в бумаге, развернул ее. Он обещал много… и горе ему, если он питал напрасно любовь и надежды Густава! Горе последнему, если дядины слова не сбудутся!
«Я, кажется, сказал вам в начале письма, что не писал бы к вам так скоро после свидания нашего, если бы не просила меня об этом убедительно одна несчастная женщина, которой имя узнаете из содержания этого письма и в
судьбе которой,
как она мне изъяснила, вы принимаете такое же искреннее, живое участие,
как и в
судьбе моей воспитанницы.
Пастор готов был произнести слово
судьбы,
как вдруг отворилась с шумом дверь церкви и перед нами явилась высокая женщина, с лицом медного цвета, с черными длинными волосами, распущенными по плечам, в нищенской одежде.
Когда мир и любовь воцарились в семействе Глика, цейгмейстер, казавшийся спокойным, между тем
как неизвестность о
судьбе шведского войска щемила его сердце, вызвался рассказать свои похождения с того времени,
как они расстались, похождения, говорил он, весьма занимательные. Прежде нежели он начал рассказывать их, сходил он пошептать о чем-то с Грете.
Не понимал Владимир, о
каком часе говорила несчастная. Он сделал ей несколько вопросов, но, ослабевшая от усилий, которые употребила, чтобы рассказать о своей
судьбе, она могла только указать на бор, видимый из деревни, и погрузилась в моление.
В знак удовольствия,
какое доставила мне весть о перемене твоей
судьбы, и на память нашей дружбы, посылаю тебе безделку.
Но
судьба обвила свою жертву крепкими, нерасторгаемыми узами,
как змеями, которыми опутаны были Лаокоон [Лаокоон — троянский жрец, вместе с сыновьями удушенный змеями, которых послали боги, помогавшие грекам в борьбе с троянцами (миф.).] и дети его…
Последний Новик кончил свое повествование признанием, что он изнемог под усиленными ударами
судьбы, и просьбою к своим соотечественникам помолиться о спасении его души. Повествование было адресовано на имя князя Вадбольского,
как человека, принимавшего в нем, по-видимому, сильное участие, — человека, от которого, за услугу свою под Гуммельсгофом, ожидает он ходатайства за него у отечества.
— О молодость, молодость!
как стала ты ныне нетерпелива! К его-то величеству и вашему благу, государь мой, веду я речь. Слушайте же меня, или я откажусь от устройства
судьбы вашей.
— Неисповедимы
судьбы Господни! Недаром говорил о моей Кете слепец Конрад из Торнео в Долине мертвецов: «Кто знает,
какой путь написан ей в Книге
судеб?..» — и сбылось!..
Неточные совпадения
Но вот уж близко. Перед ними // Уж белокаменной Москвы, //
Как жар, крестами золотыми // Горят старинные главы. // Ах, братцы!
как я был доволен, // Когда церквей и колоколен, // Садов, чертогов полукруг // Открылся предо мною вдруг! //
Как часто в горестной разлуке, // В моей блуждающей
судьбе, // Москва, я думал о тебе! // Москва…
как много в этом звуке // Для сердца русского слилось! //
Как много в нем отозвалось!
И долго, будто сквозь тумана, // Она глядела им вослед… // И вот одна, одна Татьяна! // Увы! подруга стольких лет, // Ее голубка молодая, // Ее наперсница родная, //
Судьбою вдаль занесена, // С ней навсегда разлучена. //
Как тень она без цели бродит, // То смотрит в опустелый сад… // Нигде, ни в чем ей нет отрад, // И облегченья не находит // Она подавленным слезам, // И сердце рвется пополам.
Чичиков задумался. Что-то странное, какие-то неведомые дотоле, незнаемые чувства, ему необъяснимые, пришли к нему:
как будто хотело в нем что-то пробудиться, что-то подавленное из детства суровым, мертвым поученьем, бесприветностью скучного детства, пустынностью родного жилища, бессемейным одиночеством, нищетой и бедностью первоначальных впечатлений, суровым взглядом
судьбы, взглянувшей на него скучно, сквозь какое-то мутно занесенное зимней вьюгой окно.
— От кого? — сказал председатель и, распечатавши, воскликнул: — А! от Плюшкина. Он еще до сих пор прозябает на свете. Вот
судьба, ведь
какой был умнейший, богатейший человек! а теперь…
Все, что мог сделать умный секретарь, было уничтоженье запачканного послужного списка, и на то уже он подвинул начальника не иначе,
как состраданием, изобразив ему в живых красках трогательную
судьбу несчастного семейства Чичикова, которого, к счастию, у него не было.