Неточные совпадения
Трясясь, закрыл он
глаза руками и упал
на солому.
Глубокая, тяжелая тишина царствует в рядах, как будто сам Бог налег
на них Своим таинственным всемогуществом. Войско в томительном ожидании первого выстрела; и вот… он раздался за Эмбахом! Офицеры и рядовые невольно содрогнулись и сняли шляпы. В это время подъехал к ним Шлиппенбах. Он, кажется, переродился и вырос: в нем нельзя узнать маленького, крикливого хлопотуна и полухитреца баронессина праздника. Дух геройства говорит в его
глазах, в речи и каждом движении.
В свите генерал-вахтмейстера находится Вольдемар из Выборга. Нынешний день он в шведском мундире,
на коне и с оружием. Генерал, шутя, называет его своим лейбшицом [Лейбшиц — телохранитель, сберегательный стрелок или денщик. — См. Воинский Устав.]. Вольдемар усмехается
на это приветствие, и в черных
глазах его горит дикий пламень, как у волка
на добычу в темную ночь.
— Тут надобно бы горячего князя Вадбольского, — говорит фон Верден своему товарищу, завернувшись в епанчу и навостривая лыжи. Вадбольский легок
на помине, где спрашивают его долг и честь. Он летит с полком навстречу торжествующему неприятелю. Мундир и камзол его нараспашку; по мохнатой груди его мотается серебряный крест. Он пышет от досады; слезы готовы брызнуть из
глаз.
Перемена успехов сражающихся отливается
на лице последнего: то губы его мертвеют, холодный пот выступает
на лбу его и он, кажется, коченеет, то щеки его пышут огнем, радость блестит в
глазах и жизнь говорит в каждом члене.
Вадбольский спешил задернуть ворот рубашки, застегнуть камзол
на таинственном незнакомце и тем закрыть богатый залог любви и веры от любопытных
глаз толпы.
Глаза его были мутны от бессонницы;
на лице изображалось беспокойство.
У мальчика
глаза разгорелись и запрыгали. Он вскочил с земли, схватил лежавший подле него булыжник и, подняв руку
на старуху, закричал...
Луиза, пришед в себя, хотела говорить — не могла… казалось, искала кого-то
глазами, рыдая, бросилась
на грудь матери, потом
на руки Бира, и, увлеченная им и Адольфом, отнесена через сад к мельничной плотине, где ожидала их карета, запряженная четырьмя бойкими лошадьми. Кое-как посадили в нее Луизу; Адольф и Бир сели по бокам ее. Экипаж помчался по дороге к Пернову: он должен был, где окажется возможность, поворотить в Ринген, где поблизости баронесса имела мызу.
Здесь карла охорошился, поправил свой парик, расшаркался и, как вежливый кавалер, подошел к руке баронессы и потом Аделаиды. Первая от души смеялась, смотря
на эту чудную и, как видно было по
глазам его, умную фигуру, и охотно сама его поцеловала в лоб; вторая, вместе с поцелуем, задержала его и, краснея от стыда, который, однако ж, побеждало в ней желание счастия, полегоньку начала увлекать его в другую комнату. Он — выпутываться из рук ее; она — еще более его удерживать.
При появлении отрасли седьмого лифляндского гермейстера у нашего Mapса разгорелись
глаза, как у кота
на лакомый кусок.
На кровати лежала Ганне; она смотрела в оба
глаза с кровавыми полосами вместо ресниц и улыбалась, как будто хотела говорить: «Юрген!
Она смотрит
на пол — роковой голыш у кровати; оглядывается — вдоль стены висит Мартын… Посинелое лицо, подкатившиеся под лоб
глаза, рыжие волосы, дыбом вставшие, — все говорит о насильственной смерти. Крепкий сук воткнут в стену, и к нему привязана веревка. Нельзя сомневаться: он убил Ганне по какому-нибудь подозрению и после сам удавился. Русским не за что губить старушку и мальчика, живших в нищенской хижине.
Старичок, кряхтя, сел
на пустую скамейку, прочитал шепотом молитву, потом, обшарив сверкающими, кровавыми
глазами во всех углах, остановил их с ужасом
на Вольдемаре, медленно, три раза перекрестился двуперстным знамением и воскликнул...
Губы несчастного помертвели; два багровые пятна, подобные тем, какие видим у чахотных, выступили
на его щеках;
глаза его горели тусклым пламенем: все в нем сказывало, что появление нечаянного гостя убило его надежды.
— Помню еще, как ты, статный, гордый, красивый, бегал по теремам Софии Алексеевны. Словно теперь вижу, как ты стоял перед ней
на коленах, как она своей ручкой расчесывала кудри твои. О! как вилось тогда около нее вверх твое счастие, будто молодой хмель около киевской тополи! А теперь… худ, состарился, не дожив века… в басурманской одежде, бос… Господи! легче было б мне ослепнуть до дня сего. (Тут Денисов утер слезы, показавшиеся
на его
глазах.)
Глаза Владимира остановились
на подписи. Равнодушный к имени Софии в устах коварного старца, он теперь приложился устами к этому имени, начертанному ее собственной рукой. Как часто эта рука ласкала его!.. Тысячи сладких воспоминаний втеснились в его душу; долго, очень долго вилась цветочная цепь их, пока наконец не оборвалась
на памяти ужасного злодеяния… Здесь он, как бы опомнившись, повел ладонью по горевшему лбу и произнес с ужасом...
Перемежавшаяся по дороге из Менцена пыль, которую установили было
на ней шедшие мимо русские полки, снова поднялась, и сердце Розы сказало
глазам ее, что едет тот, кому предалось оно с простодушием, свойственным пастушке альпийской, и страстию, редкою в ее лета. Как она любила его! Для него швейцарка могла забыть свои горы, отца и долг свой.
Сыну же своему, Балдуину, которого он к себе
на глаза не пускал за его распутство, жестокосердое обращение со своими людьми и покражу у него значительной суммы денег из комода, ничего не давал, кроме мызы Ринген, преданной беспутному
на жертву еще при жизни старика.
Так кончился разговор, открывший многое Густаву. Нельзя выразить мучительное положение, в котором он провел целый день между мечтами о счастии, между нетерпением и страхом. Иногда представлялась ему Луиза в тот самый миг, когда она, сходя с гельметского замка, с нежностью опиралась
на его руку и, смотря
на него
глазами, исполненными любви, говорила ими: «Густав, я вся твоя!» То гремело ему вслух имя Адольфа, произнесенное в пещере, или виделось брачное шествие брата его с Луизой…
— Письмо это
на имя Блументроста, — продолжал Паткуль, пробегая
глазами бумаги и перевертывая листы.
Записка была уже в дрожащих руках Густава. Он пожирал
на ней
глазами и сердцем следующие строки...
В
глазах Густава что-то было дикое; с ядовитою усмешкою он обращал их
на все окружавшее его; он весь дрожал. Записка упала из рук. Паткуль поднял ее.
Густав не верил
глазам своим; читал, смотрел радостно
на дядю, углублялся в думы, еще перечитывал.
Глаза его просветлели; сладкие слезы полились из них и облегчили его сердце, сдавленное горестию.
(Тут легкий румянец означился
на щеках ее;
глаза ее сверкнули погасающим пламенем; она сняла с груди крошечную шелковую подушечку и подала мне ее.)
Он оборотился еще раз
на дорогу в Лифляндию —
глаза его наполнились слезами.
Цейгмейстер скинул шляпу, преклонил колено и с горячими слезами
на глазах молился.
Служанка, открыв заплывшие от полноты
глаза и стиснув передник в руках своих, осталась в этом положении: от ужаса она не могла набрать голосу
на ответ.
Однако ж дело не в том: через десять человек Великий Алексеевич посмотрел
на меня своими быстрыми черными
глазами, врезавшимися в моем сердце, как будто хотел сказать: вот этот человек знал бы, как меня приветствовать!
Признаюсь, волосы встали у меня дыбом, но я зажмурил
глаза, подумал, что иду
на сражение, и, открыв их, уже смелее шел за мертвецом.
Я осмелился открыть
глаза: страшные видения исчезли; я лежал
на канапе в чистой комнате, хорошо освещенной; подле меня сидел мужчина средних лет, приятной и умной физиономии, хорошо одетый.
Невеста и жених стали
на свои места. Пастор с благоговением совершил священный обряд. Слезы полились из
глаз его, когда он давал чете брачное благословение. С последним движением его руки отдали в стане русском кому-то честь барабанным боем… и вслед за тем в комнате, где совершалась церемония, загремел таинственный пророческий голос, как торжественный звон колокола...
Долго стоял Вульф
на берегу острова, пока не потерял из
глаз пастора и ту, которую он называл так долго сестрою своей и так мало своей женою.
— Пуф! — вскричал Мурзенко, показывая движениями, что он понял Владимира. — Бездельника! Собака швед! понимай моя… Добре, добре! — прибавил он, обняв Владимира и утерев кулаком слезу, навернувшуюся
на щель одного
глаза. — Моя твоя не забудет. По твоя милости моя пулковник. Авось моя твоя добре сделает.
Несмотря
на присутствие главного начальника, многие единодушно вскричали: «Вот пригожая девушка!» — «Das ist ein schцnes Mдdchen!» Сам фельдмаршал невольно охорошился, призвал улыбку
на важное лицо свое и не раз взглянул
на нее
глазами, выражавшими то, что уста других произнесли.
Владимир забыл свои надежды, родину, все
на свете; он весь не свой! Ужасным, исступленным взором окинул он чернеца. Взора этого не мог выдержать Авраам, задрожал, преклонил весло в знак покорности и опустил в землю свои
глаза. Но для ученика Вельзевулова довольно одной минуты, чтобы обдумать все, что ему надо делать и говорить.
Чернец скоро оправился, принял
на себя вид доброжелательства, сделал Владимиру знак рукою, чтобы он молчал, и, возведя
глаза к небу, сказал потихоньку...
— Узнал ли ты меня? — вскричал Владимир ужасным голосом, смотря
на него исступленными
глазами. В этом голосе, в этих
глазах Андрей прочел свой приговор. Дрожа, запинаясь, смиренно отвечал он...
Земля горела под ним; огненные пятна запрыгали в его
глазах. Когда дождь хлестал по лицу, ему казалось, что сатана бросал в него пригорщины крови. Шатаясь, побрел он, сам не зная куда. Образ
на груди давил его; он его сорвал и бросил в кусты.
Черты его смуглого лица отлиты грозным величием; темно-карие
глаза, прикованные к одному предмету, горят восторгом: так мог только смотреть бог
на море, усмиренное его державным трезубцем!
По другую сторону моряка, несколько наклонившись вперед, как будто хочет поймать
на лету думу его, стоит молодой гвардеец приятной наружности, с открытыми серо-голубыми
глазами, статный, величавый, облитый золотом.
И ты, мишурный генерал, Голиаф Самсонович, играешь не последнюю роль
на этой сцене с каким-то франтом среднего роста, в малиновом бархатном кафтане, в пышном напудренном парике, с умильною рожицею и
глазами плутоватыми, как у лисицы!
Кровь у тебя кипучая;
глаза твои разгораются, когда рассказываю тебе о похождениях богатырей и могучих витязей; все у тебя стрельцы да стрельцы
на разуме; мальчик крестьянский не стань перед тобою в шапке — сейчас готов ты сорвать ее и с макушкой.
Протопоп кропил путь святою водой; золото парчовых одежд начало переливаться; загорели, как жар, богатые царские шапки, и вот пред нами цари: один [Иоанн.] — шестнадцатилетний отрок, бледный, тщедушный, с безжизненным взором, сгорбившийся, едва смея дышать под тяжестью своей одежды и еще более своего сана; другой [Петр.] — десятилетнее дитя, живой, цветущий здоровьем, с величавою осанкою, с
глазами полными огня, ума и нетерпения взирающий
на народ, как будто хотел сказать: мой народ!..
Марфа Матвеевна, не выпуская меня из своих объятий, со слезами
на глазах умоляла не губить себя.
Когда я хотел узнать, каким образом могли заменить меня другим в тюрьме и
на плахе, избавитель мой объяснил мне, что мой двойник был один из моих товарищей, прискакавший со мною к Троице для убиения царя, что Андрей Денисов, приехавший вслед за мною по приказанию Софии Алексеевны, нашел его у постоялого двора в таком мертвом опьянении, что, если бы вороны
глаза у него клевали, он не чувствовал бы ничего.
Часто, слушая мои песни, она с нежностью останавливала
на мне свои черно-огненные
глаза, от которых хотел бы уйти в преисподнюю; нередко слезы блистали
на длинных ресницах прекрасной девушки.
Наконец, в один день, при очистке леса
на ижорском берегу, солдатам попался
на глаза богатый складень, дар царевны, сорванный убийцею с груди своей в минуту величайших его страданий и брошенный в кусты.
Этот нищий не походил
на своих собратьев: рубищам и суме изменяло какое-то благородство душевное; оно изображалось
на его лице и нередко вспыхивало в его помутившихся
глазах.
В это время стан его распрямлялся, пасмурное лицо светлело, слабый румянец пробегал по щекам, улыбка порхала
на помертвелых губах, и в
глазах его блистали слезы.