Неточные совпадения
Вольдемар и без того
был бледен, как смерть;
слова, подле него произнесенные, заставили его затрепетать. С ужасом оглянулся он и окаменел, увидев маркитантшу.
При этом магическом
слове карла
был выпущен из плена, и Аделаида поспешила исправить свой туалет, несколько поизмятый упорством Голиафа.
— Отступника! с разбойниками! Вот чем платят ныне тому, который на руках своих принимал тебя в божий мир, отказался от степеней и чести, чтобы ухаживать за тобою! И я сам не хуже твоего Бориса Шереметева умел бы ездить с вершниками [Вершник — всадник.], не хуже его управлял бы ратным делом, как ныне правлю
словом Божиим; но предпочел
быть пестуном сына…
То, что он сделал, что обязан
был сделать из любви и преданности к своей законной царице, благодетельнице, одним
словом… второй матери своей, называет он злодейством?
Из могилы подам голос, что я
был враг Нарышкиным и друг Милославским не
словом, а делом; что я в царстве Петра основал свое царство, враждебное ему более свейского [Свейское — шведское.]; что эта вражда к нему и роду его не умерла со мною и с моим народом; что я засеял ее глубоко от моря Ледовитого до Хвалынского [Хвалынское море — имеется в виду Каспийское море.], от Сибири до Литвы, не на одно, на несколько десятков поколений.
— Эй, брат Удалой! — говорил голос. — Послушай меня: брось добычу. Право
слово, этот рыжий мальчишка
был сам сатана. Видел ли, как он всю ночь щерил на нас зубы? то забежит в одну сторону, то в другую. Подшутил лихо над нами! Легко ли? Потеряли из-под носу авангардию и наверняк попадем не на Черную, а на чертову мызу.
Ересиарх успел разглядеть, что приближавшиеся к избе
были два солдата русские и что один из них прихрамывал, а у другого перевязана
была голова. Не говоря ни
слова, он пошел им навстречу.
— Надевайте-ка своих жаворонков на голову и выслушайте меня. Мне
есть до фельдмаршала Бориса Петровича
слово и дело; царю оно очень угодно
будет; узнает о нем, так сердце его взыграет, аки солнышко на светлое Христово воскресенье.
Дружеское пожатие руки
было ему ответом. Товарищей его приветствовал также Паткуль ласковыми
словами; но, заметив, что швейцарец холодно и угрюмо кивнул, спросил его о причине его суровой задумчивости.
Выписка из завещания Кропотова
была читана и перечитана Владимиром с нетерпением и вниманием, свойственными его положению. Вот она, почти
слово в
слово. Надо помнить, что Паткуль переделал большею частью слог завещателя на свой лад.
Сколько раз молил я двух венчанных судей моих простить мне вину, которой не знаю, и обещал честным
словом Паткуля служить им верноподданнически; но я не обещал изменять обету, данному отечеству моему, любить его выше всего — и не
был прощен.
Дед ваш
был честный человек в строжайшем смысле этого
слова.
Счастливее
был бы я в тысячу раз, если бы вместо богатства пришла она без придачи в мою бедную мызу — наследство бедного отца; я принял бы ее тогда, как божество, которое одним
словом может дать мне все сокровища мира.
Пастор готов
был произнести
слово судьбы, как вдруг отворилась с шумом дверь церкви и перед нами явилась высокая женщина, с лицом медного цвета, с черными длинными волосами, распущенными по плечам, в нищенской одежде.
— Для этой встречи и я готовлю свои орудия. Во-первых, господин цейгмейстер, во-первых, как говаривал добрый наш Фриц, возьму я под мышку «Славянскую Библию» моего перевода…
Слово Божие
есть лучшее орудие для убеждения победителя.
Кете бросила на цейгмейстера умоляющий взгляд, схватила его за руку — и
слово ужасное, готовое вырваться из уст его, не
было произнесено.
— Мое повествование, — так начал цейгмейстер, возвратясь в кабинет пастора, —
будет продолжением того, которым пугал нас Фриц, когда мы подъезжали к Долине мертвецов. Вы помните, что я дал
слово на возвратном пути свесть знакомство с тамошними духами. Я и исполнил его. Да, господин пастор, побывал и я в когтях у сатаны. Вы смеетесь и, может
быть, думаете, что я подвожу мины под мужество моей бесстрашной сестрицы. Право, нет. Если хоть одно красное словцо скажу, так я не артиллерист, не швед! Довольны ли вы?
Чтобы себя ободрить, я крикнул по лесу, и несколько голосов отвечают мне на разные манеры: тут
было и вытье собаки, и мяуканье кошки, и крик совы — одним
словом, весь сатанинский хор.
— Ваше
слово, господин пастор, ваше
слово должно
быть свято. Я хочу, чтобы Катерина Рабе вошла с моим именем в стан русский. Где ж моя невеста?
— Друзья мои! — сказал цейгмейстер. — Я хлопочу о вашем благополучии. Бездельники вздумали
было не исполнить своего
слова; но кто побывал в моей школе, научится держать его. Московитские плоты к вашим услугам, и я заставлю победителей переправить вас на ту сторону.
От новобрачной скрыли ужасную тайну. Только при расставании с мужем она заметила в
словах его и во всех движениях что-то необыкновенное. Разлука их должна
быть часовая, как ей сказали; а между тем глаза его
были мокры, когда он прощался с нею и ее воспитателем. Этого никогда с ним не бывало; это недаром! Еще сильнее возродились ее подозрения, когда Вульф, поцеловав ее в лоб, сказал с особенным чувством...
Невольно содрогнулась она от этих
слов, заплакала и бросилась к нему на грудь. Она не чувствовала к нему особенной любви, но привыкла к нему, уважала его, как покровителя, брата, друга; знала, что он к ней привязан; носила уже его имя — и потерять его
было для нее тяжело. Разными обманами старались ее успокоить. Друзья расстались.
Вульф сдержал свое
слово: и мертвеца с этим именем не нашли неприятели для поругания его. Его могилою
был порох — стихия, которою он жил. Память тебе славная, благородный швед, и от своих и от чужих!
К этому описанию прибавлять нечего; каждое
слово есть драгоценный факт истории, жемчужина ее.
Но
слово было о Катеньке: что у кого болит, ведаешь, тот о том и говорит.
Воля Петра
была выполнена: развязали пленника и покрыли его царскою епанчою. Слезы благодарности и вместе горького раскаяния полились из глаз несчастного;
слова монарха удерживали в нем последнюю искру жизни, готовую погаснуть…
Семь
слов, переданных им посланному царя, когда этот, в пылу осады Шлиссельбурга, приказывал отступить; семь
слов: «Скажи ему, что я принадлежу теперь Богу!» — могли бы увековечить его имя; а целая жизнь его
была возвышенна, как эти
слова!..
— Его завещанием, которого сделали меня исполнителем воля фельдмаршала и сам Бог! Пусть очи твои сами удостоверят тебя в истине
слов моих. Вот завещание, писанное рукою Семена Ивановича: она должна
быть тебе известна.
То хотелось мне
быть предводителем совета или войска, то патриархом, то любоваться, как от одного
слова моего кипят тысячи, как от одного
слова немеет целый народ — настоящий конь троянский [Конь троянский — огромный деревянный конь, в котором
были спрятаны греческие воины, открывшие ночью ворота Трои.
Каждое
слово его
было ударом ножа в грудь Софии Алексеевны; я видел, как глаза ее разгорались, как грудь ее волновалась от досады.
Он научил меня истинам высоким, раскрыл для меня таинства природы, обошел со мною рука с рукой весь мир, заставил полюбить великие образцы Греции и Рима — одним
словом, показал мне человека, каков он
был и
есть, и человечество, как оно
будет некогда.
Семь лет ему ничего не
было известно обо мне, кроме моего имени и мнимого моего отечества, Выборга; но слепец внутренними очами прочел мои тайные страдания, узнал из моих бесед о России (в которой, по
словам моим, я столько странствовал), узнал, что она мое отечество, и похитил заключенные в сердце моем роковые имена людей, имевших сильное влияние на жизнь мою.
Боже мой! на устах ее замирает
слово, которое готова
была произнести; смертная бледность покрывает ее лицо, и Сусанна падает на руки монахинь.
Одним
словом, Паткуль
был пожертвован малодушию Августа, зависти и недоброжелательству его министров и мщению Карла.
Лифляндия! о мое отечество! я желал тебе добра: бескорыстный защитник твоих прав это доказал; я желаю тебе добра! —
будут последние
слова, которые произнесу, умирая за тебя”.
Разговор этот
был прерван приходом генералов и министров, вошедших в кабинет без доклада. Каждому сказал Петр несколько
слов; в каждом
слове виден
был творец. Он схватывал важнейшие предметы, касающиеся до устройства государства или политики, как орел, уверенный в своей силе, налетом схватывает предмет, им взвиденный. За смелую истину благодарил советника, за хитрую ложь тотчас сбивал с ног докладчика.
Потом — не могу и этого дня забыть — осмелься кто после этого уверить, что в пасторе Глике не
было крошки предведения, предведения, одним
словом, вдохновения Минервы!
Фуй, фуй! краснею от этих
слов; но de mortuis aut bene aut nihil, то
есть о мертвых или добро говори, или молчи.
Хотел
было я с досады отказаться от моей любимицы; но — судите по себе, мой любезнейший Густав, — страсть — все страсть: даешь
слово изгнать ее из сердца, из головы, а все к ней возвращаешься.
Густав уверил снова чудака, что он не
будет взыскателен за выбор и порядок
слов, и Бир начал так свой рассказ...
Пока Елисавета осыпала своего подсудимого ругательствами, Адольф успел прочесть данный ему лоскуток и прочие бумаги, упал со слезами на колена перед распятием, благодарил в несвязных
словах Бога за спасение свое и брата и потом, встав, объявил пастору, что свадьбе не
быть.
— Да! — сказала Вадбольскому императрица Екатерина Алексеевна, прохлаждая опахалом разгоревшееся лицо свое и глаза, красные от слез, когда они сходили с лестницы. — По взятии Мариенбурга пророческие
слова таинственного слепца так сильно врезались в моем воображении и сердце, что я… поверите ли?.. вскоре после того начала мыслить… о короне. Да! это
было так!..
Неточные совпадения
Богат, хорош собою, Ленский // Везде
был принят как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили своих // За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит
слово стороной // О скуке жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (Бог мой!): // Приди в чертог ко мне златой!..
То
был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних
слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой //
Был недоволен сам собой.
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча
будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто
будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих
словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, // И ум, еще в сужденьях зыбкой, // И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё
было ново; // Он охладительное
слово // В устах старался удержать // И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; // И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет // Да верит мира совершенству; // Простим горячке юных лет // И юный жар и юный бред.
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не говорил ни
слова, // Чтоб он не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много
есть; // Куда мне их и перечесть». —