Неточные совпадения
Рассуждению ее подлежало также узаконение великое и благодетельное, за которое надлежало бы человечеству благословлять память государя, творца
этого узаконения, если б оно не смешивалось в одно
время с своекорыстными видами.
Девушка, видя, что между спутниками ее скоро загорится война не на шутку, поспешила еще вовремя тушить ее. Она обратилась к Фрицу
с убедительной просьбой начать обещанную повесть. Догадливый кучер, сообразив
время и длину пути, который им оставался до таинственной долины, спешил исполнить
эту просьбу.
Страстный поклонник всего великого, являлось ли оно в лютеранине или иноверце, в соотечественнике или чужестранце, он питал уже
с давнего
времени пламенную любовь юноши к славе царя Алексеевича (так звали его запросто немцы) и успел напитать
этим огнем воображение своих домашних.
С того
времени расцветал
этот прелестный цвет под нежными попечениями второго отца ее.
В
это время младший товарищ, прежде сидевший
с ними на одной скамейке и теперь прохаживавшийся по цветнику, взглянул на балкон и, увидя, что Роза вместо того, чтобы исполнять должность караульщицы, сидела в горестной задумчивости, из которой не могли, как он слышал, исторгнуть ее родные звуки, подошел к балкону и произнес потихоньку одно слово: «Фишерлинг» — так, чтобы оно только до нее дошло.
— Я пошатался и по России, — чего не делает нужда! — прожил несколько лет в резиденции царя, в Москве, научился там играть на гуслях и языку русскому у одного школьника из духовного звания, по-нашему — студента теологии, который любил меня, как брата, и, когда я собрался в Швецию, подарил мне на память
этот ящик вместе
с картиною, как теперь видите.
С того
времени берегу драгоценный дар московского приятеля. О! чего не напоминает он мне!
«Отныне шум
этот будет моею любимою музыкой!» — сказал двадцатилетний герой, и голубые глаза его воспламенились в первый раз огнем мужества, которое
с того
времени не потухало; лицо его вспыхнуло первым желанием победы и осенилось первою думою о способах побеждать.
Музыкальный инструмент сравнивал он
с арфой или
с коклей [Кокля — музыкальный инструмент, бывший в употреблении у лифляндцев в древние
времена.], положенной в ящик; полагал, что можно бы употребить его в церквах вместо органов и что играющий на одном из
этих инструментов может скоро выучиться и на другом.
Вследствие несварения желудка своего от язей и пива
с багульником прелат заключил, что монастырь крайне беден, а вследствие банных эволюций, напугавших его, приписал в донесении своем святейшему отцу следующее восклицание: «Великий Боже! уж сие-то монастырское правило слишком жестоко и неслыханно между людьми!» Из
этой исторической драгоценности наш пастор выводил свое заключение, что лифляндские природные жители переняли обыкновение париться в банях от русских, во
времена владычества великих князей над Ливониею.
В то
время, когда происходило действие нашего романа, замок Гельмет (так будем называть вообще мызу и поместье под
этим именем) принадлежал баронессе Амалии Зегевольд по правам аллодиальным [Родонаследственным.], утвержденным редукционной комиссией,
с грехом пополам, в уважение к ее родственным связям
с председателем комиссии, деспотическим графом Гастфером.
Что делалось в
это время с Густавом?
Род пестрых мантий, сшитых из лоскутков, покрывали их плеча; головы их были обвиты холстиною, от которой топорщились по сторонам концы, как растянутые крылья летучей мыши; из-под
этой повязки торчали в беспорядке клочки седых
с рыжиною волос, которые ветерок шевелил по
временам.
— Оставим
эту заблудшуюся овцу. В лагере нет дома для сумасшедших; так надобно отпустить его туда, где больные одинакою
с ним болезнию собрались ватагой. Что делать? Заблуждение их есть одна из пестрот рода человеческого. Предоставим
времени сгладить ее. Ум и сердце начинают быть пытливы сообразно веку, в который мы живем: наступит, может быть, и то
время, когда они присядутся на возвышенных истинах.
Дюмон. Вот это-то и лежит у меня на сердце. Правду сказать, любя Россию, пригревшую меня под крылом своим, любя ваш сладкий, звучный язык, созданный, кажется, для поэзии, я
с того
времени старался исправиться. Вы
это знаете, господа!
Князь Вадбольский. Исполать [Исполать — слава (греч.).]! теперь поразведаемся и
с певуном. Кажется, речь была о Вадбольском, который неосторожно когда-то, во
времена оны, посмеялся над тем, что нерусский коверкал в песне русский язык. Грех утаить: надрывался аз грешный от смеху, когда
этот любезник пел: «Прости, зеленый лук! Где ты, мыла друк?» — и многое множество тому подобного.
Карпов.
С того
времени не видал ли ты
этого проводника?
(Читает вполголоса на немецком языке, делая по
временам свои замечания на русском.) «Генерал Шлиппенбах, видя, что русское войско, хотя и многочисленное и беспрестанно обучаемое, не оказывает
с первого января никакого движения на Лифляндию, и почитая
это знаком робости, перешедшей в него от главного полководца…» Главного полководца!
— Нечто драгоценнее золота, но
этому нечто не пришла еще пора. Теперь же просит он, когда совершится
с успехом настоящий поход, свидетельства руки вашей о пользе, оказанной им русской армии. Он желает со
временем быть известным государю.
(В
это же
время генерал Гулиц
с несколькими сотнями охотников пустился на лодках по водам Чудского озера.
Ночь
с ее голубым небом,
с ее зорким сторожем — месяцем, бросавшим свет утешительный, но не предательский,
с ее туманами, разлившимися в озера широкие, в которые погружались и в которых исчезали целые колонны; усыпанные войском горы, выступавшие посреди
этих волшебных вод, будто плывущие по ним транспортные, огромные суда; тайна, проводник — не робкий латыш, следующий под нагайкой татарина, — проводник смелый, вольный, окликающий по
временам пустыню
эту и очищающий дорогу возгласом: «
С богом!» — все в
этом ночном походе наполняло сердце русского воина удовольствием чудесности и жаром самонадеянности.
Я, кричит на весь двор, старый камердинер вашего батюшки, ходил
с ним в поход; да что
это будет? ныне
времена не те: есть в Лифляндии и суд и ландрат [Ландрат — заседатель, присутствующий в коллегиях Эстляндии и Лифляндии, охраняющих права и имущество дворян.].
— Выдача клевретам Карла Двенадцатого личности врага есть, конечно, приобретение благодарности его величества и громкого имени. Благодарность, громкое имя… опять скажу, пустые имена, кимвальный звон! Нам
с тобою надобны деньги, деньги и деньги, мне чрез них наслаждения вещественные. Чем долее наслаждаться, тем лучше; а там мир хоть травой зарасти. Что ж пасторы говорят о душе… ха-ха-ха! (В
это время послышался крик совы в замке.) Что
это захохотало в другой комнате?
— Да, господина Зибенбюргера. Сверх того, по дальнейшим моим соображениям и надежде, что при чести, которую я… со
временем… буду иметь лично ознакомиться
с моим дорогим родственником, генералом… министром… я буду удостоверен в сильном покровительстве его охранным листом и другими вернейшими способами, даю слово содержать тайну до трех часов завтрашнего дня. Ну вот как я щедр и великодушен! даже до четырех часов. Уф!
это многого мне стоит.
«Ничем лучше, — думала она, — не могу встретить день своего рождения, как облегчением участи
этих несчастных». Ей стоило только намекнуть Биру о своем намерении, чтобы вызвать его в спутники. Баронесса была занята
с раскольниками, следственно, лучшего
времени для
этой прогулки нельзя было выбрать.
Если
этот шпион, нигде не отыскав его, пожаловал сюда
с известием о приближении русских, так бедняжка опоздал:
время ушло!
Круглая шляпа
с перьями, распущенные по плечам волосы, тонкий ус и оставленный на конце бороды клочок волос; воротник рубашки, отвороченный до груди, и между ним две золотые кисточки; полукафтанье, наподобие черкесского чекменя, из черного атласа, который тянули вниз шары свинцовые, вделанные кругом полы в шелковой бахроме; белая шитая перевязь, падающая
с правого плеча по левую сторону; сапоги
с черными бантами на головах и
с раструбами из широких кружев, туго накрахмаленных, в которых икры казались вделанными в огромные чаши: весь
этот наряд, и в тогдашнее
время, заставлял на себя оглянуться
с невольной улыбкой.
Красный нос хорошо знал ее слабую сторону и скоро успел овладеть умом патриотки, которая отдала бы свой Гельмет тому, кто шепнул бы в
это время, что
с нею сидит жесточайший враг ее государя и предмет ее дипломатических забот.
Что происходило в
это время с самим Аполлоном? Подойдя к пастору Глику и успев пробежать глазами первый листок чудесной тетради, он, видимо, обомлел, начал оглядываться, пересмотрел еще раз тетрадь, ощупал ее, ощупал себе голову и сказал
с сердцем...
— Благородный молодой человек! — сказал в то же
время Зибенбюргер со слезами на глазах. — Кто в
эти минуты не желал бы быть Паткулем, чтобы обнять вас? Жаль, что возвращаюсь из Московии, а не еду в нее; а то
с каким удовольствием рассказал бы я ему, что он имеет еще в Лифляндии соотечественников, друзей и родного.
Выговоря
это, Адольф бросился назад и смешался
с толпою на террасе. Зибенбюргер, или Паткуль (читатели, вероятно, давно догадались, что
это одно и то же лицо), имел только
время пожать руку Адольфу, пробрался через внутренние комнаты и задним крыльцом в сад. Тут он услышал в кустах тихий голос...
Медик Блументрост, до
этого времени тщательно отдалявшийся от знакомства
с мариенбургским пастором, предложил ему теперь свой экипаж, который, по стечению благоприятных обстоятельств, стоял у самой террасы во всей готовности. За неимением лучшего способа перенестись в Мариенбург предложение медика,
этого соседа Долины мертвецов, было принято
с удовольствием. Луиза и Катерина Рабе, прощаясь, плакали, как дети.