Неточные совпадения
— В приходе Ренко-Мойс, — начал
так Фриц свой рассказ, — неподалеку от развалин замка, жила когда-то богатая Тедвен, знаете, та
самая, которая сделала дочери на славу
такое платье, что черт принужден был смеяться. В этом замке живали и наши святые рыцари, и злодеи русские, и монахи, и едва ли, наконец, не одна нечистая сила, — да простит мне Господь! — вы хорошо знаете Ренко-Мойс, фрейлейн?
Тут у
самого умирающего волосы встали дыбом; холодный пот выступил по нем; он закашлялся: гe! гe! гe! —
так, что пастор хотел прочесть отходную; но сапожник, вздохнув немного, продолжал: «В долине за Менценом, окруженной со всех сторон лесом, — видело только небо! — была мне одна удача».
— Если за мной дело стало, — отвечала девушка, —
так я просила бы вас сделать мне удовольствие остановиться в долине, страшной только ночью, а днем… это рай!.. вы увидите
сами, папахен.
Девица Рабе, никогда не помышлявшая о важности
такого предложения, сначала испугалась, потом,
сама не понимая себя, стала равнодушнее слушать повторенные вызовы своего благодетеля, который в исполнении планов своих любил в точности поступать согласно с текстом Священного Писания: толцыте, и отверзется [Толцыте, и отверзется — стучите, и откроется (старослав.).].
Где нужно было Фрицу
самому выведать или получить что-либо для него занимательное, он также начинал издалека и скрытыми, извилистыми путями вкрадывался в душу,
так что кругом ее обшаривал.
Весь корсет был также обложен голубою лентой;
такого же цвета два банта висели у конца его в середине
самой талии.
Верхняя одежда его, из грубого синего сукна, походила на венгерскую куртку; камзол и исподнее платье
такого же цвета были немецкого покроя; гибкий стан опоясывался черным кожаным ремнем с медною пряжкой; ноги до
самых башмаков обрисовывались узкими шведскими штиблетами.
— О! кабы
так, не помешкав приступил бы я к тебе с просьбою помочь моему детищу, которое, после смерти матери своей и в разлуке с родиной, заменяло мне их. Я знаю, как ты доточен на эти дела. Давно ли ты избавил меня от смерти? Порезав себе косою ногу, я обливался кровью;
сам господин Блументрост не мог остановить ее: тебя подвели ко мне; ты обмакнул безымянный палец правой руки в кровь мою, текущую ручьем, написал ею на лбу моем какие-то слова…
Фриц дожидался ее не без сердечного волнения и между тем говорил
сам с собою
таким образом: «Ну, если вздумается проклятому пушкарю сойти в долину к одру своему и осмотреть чемодан?
«Aгa! — сказала
сама себе Луиза, в простодушии истинной любви думавшая быть чрезвычайно догадливою. — Он сомневается в моих чувствах. Если б я могла открыть их! Но, может быть, он старается выдумывать препятствия? Неужели он находит удовольствие мучить других? Если таков его нрав, я буду с ним несчастна. Я хотела бы открытую душу мою соединить с
такой же душой».
Нужда в деньгах… тщеславие!»
Так, рассуждая
сам с собою, Бир вел, с помощью горничной, или, лучше сказать, нес домой несчастную свою воспитанницу.
Домашние проливали слезы, слушая эту ужасную исповедь сердца доселе скромной, стыдливой девушки, которая в состоянии здравого рассудка предпочла бы смерть, чем сказать при стольких свидетелях половину того, что она произнесла в помешательстве ума. Казалось, мать ее
сама поколебалась этим зрелищем и показала знаки сильнейшей горести; но это состояние души ее было мгновенное. Она старалась прийти в себя и устыдилась своей слабости —
так называла она дань, которую заплатила природе.
Проклиная эту помеху, он осторожно дополз до можжевеловых кустов, шагах в двадцати от того места, откуда был слышен разговор, спрятался за кустами
так, что не мог быть примечен с этой стороны, но
сам имел возможность высмотреть все, что в ней происходило.
В нейгаузенской долине, где пятами своими упираются горы ливонские и псковские, проведена, кажется,
самою природою граница между этими странами. Новый Городок (Нейгаузен) есть уже страж древней России:
так думали и князья русские, утверждаясь на этом месте. Отважные наездники в поле, они были нередко политики дальновидные,
сами не зная того.
Если
самого фельдмаршала не было с ними,
так это значило, что важное дело отозвало его от хозяйничества, которое не хвастливость, но добродетель наследственная положила себе обетом.
Другой. Стоять будем здесь,
так сами скоро заплеснеем. Под лежачий камень вода не подтечет.
«О чем плачет эта пригожая, добрая женщина?» — спрашивал Новик и
сам после
такого свидания становился грустен.
В
самом деле, маленькие пастухи обоего пола, топорщась в кружок около разложенных огней, едва светящихся в тумане, беззаботно перекликались по рощам песнями своими, как ночные соловьи; в одном месте пели стих, в другом продолжали другой,
так далее, и вдруг в разных местах соединяли голоса свои в один дружный хорный припев: «Лиго!
Князь Вадбольский. Чтоб конь его хоть раз в жизнь свою спотыкнулся на ровном месте! Пропустить из-под ног зайца, а может быть, красного зверя — в
самой вещи досадно. Только что хвостиком мигнул! Да не век же горевать, друзья! Если чудак любит русские песни,
так мы eго опять заловим на эту приманку; если он любит нас,
так сам пожалует; а недруг хоть вечно сиди в своей берлоге!
Лишь к полуночи в развалинах замка расхохоталась сова, как некогда в блистательную эпоху его нечистый смеялся, когда знаменитый портной-художник, выписанный из чужих краев, снарядил дочь хвастливой Тедвен в
такое платье, которому не было подобного во всей Ливонии, — той
самой Тедвен, мимоходом скажем, которая умерла потом в Гапсале в
такой нищете, что не на что было купить ей савана и гроба.
«Я б желал, — говорил панегирист, описывая наружность Луизы, — я б желал здесь персону сея прекрасныя дщери знаменитого баронского дома несколько начертить, коли б черные чернила способного цвета были ея небесную красоту представить: будешь ты, читатель, доволен, коли своему уму представишь одно
такое лицо и тело, которых точнейшее изображение имеется без порока, белый цвет в
самом высочестве, приятность же преизящную всего света.
Да пошлет ему Бог то, чего он
сам желает! да наградит его супругою, которая душой была бы на него схожа! —
так говорила жена бывшего кастеляна, и взоры ее пристально остановились на Луизе, в смущении потупившей глаза.
— Не шали со мною, бесенок, из молодых, да ранний! Меня не проведешь, я колдун: знаю, что у тебя нет ни сестер, ни брата; ты один у матери, которая боится назвать тебя своим сыном: Ильза ее имя; у тебя один дядя конюх, другой — немой, отец — знатный барон; ты живешь у старой ведьмы,
такой же побродяги, как и
сам. Видишь, я тебя насквозь разбираю. Протяни же сейчас ноги, расправь руку и выполни, что я тебе скажу. Да смотри!
— Господин хороший, господин пригожий! — завопил рыжеволосый Мартын (именно это был тот
самый, который в известный вечер напугал
так много Густава своим похоронным напевом). — Приказывайте, посылайте, делайте из меня что хотите, помыкайте мной, как помелом.
Беседа наших друзей была прервана вестью рыжего мальчика, что карета, управляемая дядею его, уже показалась вдали. Адам и гуслист, подхватив слепца под руки, направили поспешно путь к замку. В цветнике, за кустами сиреневыми, под
самыми окнами Луизиной спальни, поставлены были музыканты
так, что никто не мог их видеть, да и проведены были они туда никем не замеченные.
Так рассуждал
сам с собою лукавый Никласзон, решившись даже на отчаянные меры, если бы как-нибудь проникла наружу тайна Фюренгофова товарища и гостя гельметского, Зибенбюргера, и обстоятельства, не побоявшись мастера, их устроившего, пошли ему наперекор.
Раз вечером, возвратившись очень рано домой, он сидел, раздосадованный, в своей квартире и записывал в памятной книжке следующий приговор: «Польская нация непостоянна!»
Такое определение характеру целого народа вылилось у него из души по случаю, что одна прелестная варшавянка, опутавшая его сетями своих черно-огненных глаз и наступившая на сердце его прекрасной ножкой (мелькавшей в танцах, как проворная рыбка в своей стихии),
сама впоследствии оказалась к нему неравнодушной, сулила ему целое небо и вдруг предпочла бешеного мазуриста.
Таким-то образом явился Адольф в виде крестьянского жениха перед своею невестою; таким-то образом подруга ее
сама представила Луизе того, которого эта, может быть, никогда не желала бы видеть.
С другой стороны, влюбчивый Адольф, сравнивая свою невесту с теми женщинами, которыми он пленялся
так часто в каждом немецком и польском городке, на марше Карловых побед, разом вычеркнул их всех не только из сердца, даже из памяти своей, и поклялся жить отныне для единственной, избранной ему в подруги
самою судьбою.
— Лифляндия должна гордиться
таким патриотом, и кто думает противное, недостоин имени благородного сына ее, — присовокупил граф Л-д [Граф Л-д — Густав Рейнгольд Иоганн Левенвольде, лифляндский дворянин, фаворит Екатерины I, получивший от нее титул графа, звание камергера.] (тот
самый, который в царствование Екатерины I был ее любимым камергером и впоследствии времени, играя важную политическую роль в России, исходатайствовал своим соотечественникам права, за которые пострадал Паткуль).
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу
такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен
сам собой.
В красавиц он уж не влюблялся, // А волочился как-нибудь; // Откажут — мигом утешался; // Изменят — рад был отдохнуть. // Он их искал без упоенья, // А оставлял без сожаленья, // Чуть помня их любовь и злость. //
Так точно равнодушный гость // На вист вечерний приезжает, // Садится; кончилась игра: // Он уезжает со двора, // Спокойно дома засыпает // И
сам не знает поутру, // Куда поедет ввечеру.
Ужель та
самая Татьяна, // Которой он наедине, // В начале нашего романа, // В глухой, далекой стороне, // В благом пылу нравоученья // Читал когда-то наставленья, // Та, от которой он хранит // Письмо, где сердце говорит, // Где всё наруже, всё на воле, // Та девочка… иль это сон?.. // Та девочка, которой он // Пренебрегал в смиренной доле, // Ужели с ним сейчас была //
Так равнодушна,
так смела?
Расстроено оно было скотскими падежами, плутами приказчиками, неурожаями, повальными болезнями, истребившими лучших работников, и, наконец, бестолковьем
самого помещика, убиравшего себе в Москве дом в последнем вкусе и убившего на эту уборку все состояние свое до последней копейки,
так что уж не на что было есть.
Учителей у него было немного: большую часть наук читал он
сам. И надо сказать правду, что, без всяких педантских терминов, огромных воззрений и взглядов, которыми любят пощеголять молодые профессора, он умел в немногих словах передать
самую душу науки,
так что и малолетнему было очевидно, на что именно она ему нужна, наука. Он утверждал, что всего нужнее человеку наука жизни, что, узнав ее, он узнает тогда
сам, чем он должен заняться преимущественнее.