Неточные совпадения
Не только
рукою действует он против отрядов шведских, он работает сердцем и головой, приводит в движение все сокровенные пружины ухищренной политики, даже
не всегда разборчивой, чтобы подрыть основание шведского могущества.
В это время одна из розовых штор у правого окна кареты поднялась, и ручка, которой удивительную белизну позволяла видеть спущенная по кисть перчатка и короткий,
не доходивший до локтя рукав, по моде тогдашних времен, опустила стекло. Молодая прелестная женщина выглянула из окошка и, подозвав к себе
рукой офицера, шепнула ему...
— До сих пор был неудачен лов последних:
не знаю, что будет вперед! Впрочем,
не в первый раз получать мне щелчки из
рук моей любезной сестрицы в разговоре о войске русском, которое имеет честь быть под особенным ее покровительством. Подвергая себя новым ударам, докончу то, что я хотел сказать о калмыках. Раз привели ко мне на батарею подобного урода на лошади.
— Нет, меня
не разлучат с моим вторым отцом! — возразила девушка, прижимая к себе иссохшую
руку старика.
— Вот так-то! — вскричал старик, всплеснув
руками в знак одобрения. — Это лучше, чем смотреть друг на друга сентябрем. А знаете ли, друзья мои, все настоящие беды наши,
не выключая и вашей размолвки, происходят оттого, что адрес, поданный лифляндцами блаженныя памяти королю, был худо сочинен.
Старее ее двадцатью годами, с чертами лица, выражающими благородство, но грубыми, напитанный суровою жизнью лагерей и войны и потому в обращении даже с женщинами
не оставлявший солдатских привычек и выражений, властолюбивый, вспыльчивый даже до безрассудства — таков был искатель
руки нашей героини, любивший ее истинно, но сердцем ее
не избранный.
Он ничего
не говорил, но объяснялся движениями
рук так хорошо, что его всякий мог понимать.
— О! кабы так,
не помешкав приступил бы я к тебе с просьбою помочь моему детищу, которое, после смерти матери своей и в разлуке с родиной, заменяло мне их. Я знаю, как ты доточен на эти дела. Давно ли ты избавил меня от смерти? Порезав себе косою ногу, я обливался кровью; сам господин Блументрост
не мог остановить ее: тебя подвели ко мне; ты обмакнул безымянный палец правой
руки в кровь мою, текущую ручьем, написал ею на лбу моем какие-то слова…
Сладив строй бедного инструмента своего, он заиграл швейцарскую песню: Rance de vache. Первые звуки ее заставили Баптиста затрепетать; он вскочил со скамейки, потом зарыдал и, наконец,
не в силах будучи выдержать тоски, стеснявшей его грудь, вырвал скрипку из
рук слепого музыканта. Роза, казалось,
не слыхала песни родины.
— Знамя! — и бросилась бежать во внутренность дома. Явившись в цветнике, она остановилась перед собеседниками, как преступница. Отец сурово посмотрел на нее; убийственный взор его говорил: ты
не швейцарка! Видно было, что Роза собиралась плакать; но черноволосый мужчина быстро и крепко схватил ее за
руку и увлек за собою. У тына, к стороне рощи, была калитка. Могучею
рукою распахнул он калитку и, втолкнув в нее девушку, сказал ей...
Не думав много, кучер изломал печать, положил крошки сургуча в камзол, застегнул по-прежнему чемодан и, держа крепко в
руках сокровище свое, нырнул в страшное ущелье.
Слепец, казалось,
не слыхал этих восклицаний; схватив дрожащую
руку девушки, он забылся в каком-то внутреннем созерцании; незрящие очи его горели; наконец, возвысив вдохновенный голос, как бы презирая в небе...
— Я вздрогнул от ужасного лая собаки; такого еще никогда
не слыхивал: мне показалось, что буря заревела, сорвавшись с цепи своей. Невольно прижался я к
руке своего молодого товарища.
— Беда еще
не велика! — сказал Вульф, подавая
руку пастору в знак примирения. — Но ваш гнев почитаю истинным для себя несчастьем, тем большим, что я его заслуживаю. Мне представилась только важность бумаги, положенной мною во вьюк, — примолвил он вполголоса, отведя Глика в сторону. — Если б вы знали, какие последствия может навлечь за собою открытие тайны, в ней похороненной! Честь моя, обеспечение Мариенбурга, слава шведского имени заключаются в ней. После этого судите, мой добрый господин пастор…
Впрочем, скажу опять, беда
не велика! бумага писана моей
рукой и только подписана комендантом; генерал меня хорошо знает, и подозрений никаких быть
не может.
Произнеся слово «сего», пастор засунул правую
руку в левый боковой карман своего кафтана и,
не найдя в нем бумаги, которую туда положил, вдруг остановился среди речи своей и среди дороги, как будто язык его прильнул к нёбу, а ноги приросли к земле.
Безграмотному Шнурбауху составлял он аптекарские счеты, в которых приход с расходом всегда был верен, и такие исправные, что иголки нельзя было под них подпустить; жену амтмана никогда
не забывал величать госпожою фон Шнурбаух и даже дворецкому пожимал он дружески
руку.
В таком случае Густав подавал Луизе
руку, на которую она с удовольствием опиралась и которую несколько минут
не оставляла от боязни увлечься вниз тяжестью своего тела.
В восторге, что обогатит свой травник новым сокровищем, и в удивлении к премудрости Божией, поместившей себя в таком маленьком творении, он ничего
не видел,
не слышал около себя, и если б сокрушилось над ним ветхое дерево, под которым он сидел, то
не выпустил бы из
рук драгоценного найденыша.
Член тайного революционного общества, основанного в Италии в начале XIX в.], сказали бы в наше время, —
не подставил ей еще левой ланиты и вырвал из
рук ее башмак!
— Густав! что вы со мною сделали?.. — могла она только произнесть, покачав головой, закрыла глаза
руками и,
не в состоянии перенести удара, поразившего ее так неожиданно, упала без чувств на дерновую скамейку. В исступлении он схватил ее
руку:
рука была холодна как лед; на лице ее
не видно было следа жизни.
Тут Адам очнулся и, догадавшись по виду исступления своего товарища, что дело шло
не о пустяках, спешил освободиться из железных
рук его и спрятать бережно своего найденыша в камзол.
Когда же подошел к Луизе, то, всплеснув жалостно
руками и сказав только: «Гм! гм!» — схватил шляпу Густава, почерпнул ею в ручье воды, которою и вспрыснул лицо Луизы; но, заметив, что это средство
не помогало, опрометью побежал в дом, как проворный мальчик, вмиг возвратился, сопровождаемый горничною и снабженный разными спиртами, тер Луизе виски, ладони и успел привести ее в чувство.
—
Не спрашивайте меня, — отвечала едва внятно Луиза, поведя
рукою по лбу, — я хочу думать, что это был сон, ужасный сон! Мне очень тяжело… голова моя горит…
— Прежде чем я мать, я Зегевольд! — сказала она, показывая в себе дух спартанки. — Скорей соглашусь видеть мою дочь мертвою, чем отдать ее когда-либо за человека, так жестоко меня оскорбившего. Обязанности мои выше любви, которая пройдет с бредом горячки. Явится Адольф, и все забудется. Луиза дочь баронессы Зегевольд — прикажу, и она, узнав свое заблуждение, отдаст
руку тому, кто один может составить ее счастье!
Не так ли, Никласзон?
— Мои сказки,
не так, как у иных, длятся тысячу и одну ночь, — того и смотри, как сон в
руку. Нет, я скорей отгадчик. Давно известно, что мельник и коновал ученики нечистого. Вот, например, с позволения вашего молвить, господин оберст-вахтмейстер, я знаю, зачем вы идете по этой дороге со мною.
— А хотя бы и так? Разве вы отказались бы от сокровища, которому цены
не знаете, если бы помог вам найти его бедный челядинец? Может статься, на этот раз усердный холоп передал бы его господину майору белоручке, надев перчатки на свои запачканные
руки, чистившие коней.
— Он! Более
не скажу словечка; теперь нет ему имени. По приказу его поджидал я вас на нашу сторонку с нетерпением. Вспомните слова мои, когда вы в первый раз к нам пожаловали и когда я дрожащею
рукой брал вашу лошадь за повода.
— Моей!.. Боже мой!.. в каком она теперь состоянии?.. Я положил это прекрасное творение на смертный одр, сколотил ей усердно, своими
руками, гроб, и я же, безумный, могу говорить об утешении, могу надеяться, как человек правдивый, благородный, достойный чести, достойный любви ее! Чем мог я купить эту надежду? Разве злодейским обманом!
Не новым ли дополнить хочу прекрасное начало? Она умирает, а я, злодей, могу думать о счастье!.. Завтра, сказал ты, Фриц…
— Приятные вести? — спросил Густав, приподнимаясь на одну
руку,
не понимая, почему другая
не повиновалась. — Ах! я слышал такие ужасные,
не понимаю где, во сне или наяву? Ради бога, говори!
Он то морщился, как бы недовольный медленным судом, и огромным перстом правой
руки, на котором могли бы улечься три обыкновенных, почесывал налитую кровью шею, исписанную светлыми рубцами, то важно поглаживал целою ручищею своею рыжую бороду, искоса посматривал на собрание и улыбался, едва
не выговаривая: «И я здесь что-нибудь да значу!» Он ждал своих жертв.
Прочтя это письмо, Паткуль задумался: какое-то подозрение колебало его мысли и тяготило сердце. «Неужели? — говорил он сам себе. — Нет, этого
не может быть! Понимаю, откуда удар! Нет, Вольдемар мне верен». Окончив этот разговор с самим собою, он поднял глаза к небу, благодаря Бога за доставление в его
руки пасквиля, разодрал его в мелкие клочки и спокойно сказал присутствовавшим офицерам...
Карла (задумавшись). Вот-те и задача! Преображенцы-молодцы со крестом и молитвою готовы один на двоих; будет время, что пойдут один на пятерых. Верные слуги царские! с ними
не пропадешь. Семеновцы-удальцы, потешали, вместе с преображенцами, батюшку, когда он еще был крохоткою. Теперь надежа-государь вырос:
рукой не достанешь! потехи ему надобны другие,
не детские! Вырвут из беды да из полымя; будут брать деревни, города, крепости, царства… Только жаль, командер у них… плохой.
Карла (оглядываясь). У старика совестно сидеть: ведь я тяжел, куда как тяжел! (Выбирает дюжего, молодого парня из драгун и располагается у него на коленах.) Люби ездить, дружок, люби и повозить. Слушайте же, православные, да… (Отстраняет некоторых
рукою, чтобы ему
не мешали видеть Муннамегги.)
Немецкий офицер (запыхавшись). Ряз, двиа, уф! ног више, die Spitzen nieder [Носки вниз (нем.).], уф! (Сердится, что рекруты его
не понимают, скидает с себя в досаде шляпу и парик, которые трясет в
руках; то, вытянувшись, как аршин, ступает по-журавлиному, то, весь искобенившись, прыгает едва
не вприсядку, то бьет по носкам рекрут палкою.) О шмерц! [О горе! (от нем. О, Schmerz)]
— Птица, птица! только
не тебе стрелять ее, молокосос! — сердито проворчал мишурный генерал и обратился с важным поклоном к Ильзе, которая,
не говоря ни слова, сделала ему глубокий книксен, длинными
руками схватила его в охапку, посадила бережно на тележку и мигом вспрыгнула на седло.
Петр Великий видел все своими глазами, все знал и
рукою верною назначал каждому свое место по старшинству ума, труда, познаний и душевных достоинств, а
не по степени искательства и рода.
Тут пошли бы иудины лобзания, братские пожимания
руки… а лишь за стенку — так
не только расписал бы сажею наречие друга закадышного, да и все кишочки б его вымыл.
Князь Вадбольский. Ге, ге!
не белены ли ты объелся, Семен, что собираешься
не христианскою смертью умереть? Лучше положить живот на поле бранном, сидя на коне вороном, с палашом в
руке, обмытым кровью врагов отечества.
Фон Верден (потирая себе
руки).
Не имел чести.
— Нечто драгоценнее золота, но этому нечто
не пришла еще пора. Теперь же просит он, когда совершится с успехом настоящий поход, свидетельства
руки вашей о пользе, оказанной им русской армии. Он желает со временем быть известным государю.
Кровь его кипела; огонь зажигался в глазах;
не раз поднималась
рука, чтобы ухватиться за оружие, которого с ним
не было.
Филя. Ей, ей, право, велико слово! Вы знаете, какое у меня ухо: чуть кто на волос неверно споет, так и завизжит в нем, как поросенок или тупая пила.
Не сбедокурил бы над нами проводник. Молодец хоть куда! Пожалуй, на обе
руки! Да еще
не жид ли: и нашим и вашим… Нас подвел ночью шведов побить, а днем подведет их, чтоб нас поколотить.
Он махнул собеседникам
рукою, давая им знать, чтобы они
не трудились его преследовать, скрылся в кустах, и, пока наши стрелки успели — двое обежать овраг, а третий спуститься в него кубарем и вскарабкаться по другому краю его, цепляясь за кусты, — таинственный незнакомец был уже очень далеко на холму, скинул шляпу и исчез.
Скупец затрепетал как лист осиновый;
руки у него с ящиком остались в том положении, в каком их застала тревога в доме; бледнеть уже более обыкновенного он
не мог, но лицо его от страха подергивало, как от судороги.
— Тише, тише, друг, я слышу шаги Марты. (Он утер
рукою холодный пот с лица и старался принять веселый вид.) Славное винцо, божусь тебе, славное! (Вошла экономка, у которой он вырвал из
рук бутылку, рюмку и потом налил вина дрожащими
руками.) Выпей-ка, дружище! после дороги
не худо подкрепить силы.
Балдуин придвинул к себе свечу, взял бумагу и, разглядев заглавие и почерк, едва
не выронил ее из
рук.
Может ли статься, чтобы тот, кто избран был на двадцать пятом году жизни от лифляндского дворянства депутатом к хитрому Карлу Одиннадцатому и умел ускользнуть от секиры палача, на него занесенной; чтобы вельможа Августа, обманувший его своими мечтательными обещаниями; возможно ли, спрашиваю тебя самого, чтобы генерал-кригскомиссар войска московитского и любимец Петра добровольно отдался, в простоте сердца и ума, в
руки жесточайших своих врагов, когда ничто его к тому
не понуждает?
— С своей стороны обещаюсь вам, сверх того, за исполнение требований, нам предписанных, обходиться с вами
не как равный вам злодей, но как слуга ваш, преданный вам советами,
рукою и медицинскими познаниями своими, когда вам угодно… понимаете меня? Еще скажу вам в утешение, господин барон: со способами, ныне нам предлагаемыми, я уже предугадываю, как достать Ильзу и стереть этого свидетеля.
Самые моськи супруги фон Шнурбауха слаще поели в этот день, нежели в обыкновенные, хотя она в простые дни кормила их из собственных
рук, иногда из одного с нею блюда, едва ли
не лучше своей высокой половины.