— Прикажите отменить их и назначить другие, пока мы будем иметь проводником шведа нашего, который берется быть нашим путеводителем до форпоста розенгофского, а там заменит себя столь же верным человеком. Сверх того, на целую неделю, если можно — на две, надобно снабдить его паролями. В противном случае мы потеряем этого бесценного человека. Для чего это делается, скажу опять: это не
моя тайна!
Неточные совпадения
— Беда еще не велика! — сказал Вульф, подавая руку пастору в знак примирения. — Но ваш гнев почитаю истинным для себя несчастьем, тем большим, что я его заслуживаю. Мне представилась только важность бумаги, положенной мною во вьюк, — примолвил он вполголоса, отведя Глика в сторону. — Если б вы знали, какие последствия может навлечь за собою открытие
тайны, в ней похороненной! Честь
моя, обеспечение Мариенбурга, слава шведского имени заключаются в ней. После этого судите,
мой добрый господин пастор…
— Опять
тайна! (Фельдмаршал задумывается; немного погодя произносит с важностию.) Господин генерал-кригскомиссар, в армии, мне царским величеством вверенной, я дал
мое слово и не переменю его. Надеюсь, что
моя доверенность не будет употреблена во зло кем бы то ни было.
— По наружности! Что мне от нее? как от козла, ни шерсти, ни молока. Довольно, что я храню твои
тайны; уж конечно, не обязан я тебе открывать своих. Но теперь, повторяю тебе,
моя судьба ему принадлежит; с
моею связана твоя участь: вот предисловие к нашему условию. Читай далее и выбирай.
— Да, господина Зибенбюргера. Сверх того, по дальнейшим
моим соображениям и надежде, что при чести, которую я… со временем… буду иметь лично ознакомиться с
моим дорогим родственником, генералом… министром… я буду удостоверен в сильном покровительстве его охранным листом и другими вернейшими способами, даю слово содержать
тайну до трех часов завтрашнего дня. Ну вот как я щедр и великодушен! даже до четырех часов. Уф! это многого мне стоит.
— Прискорбно иметь для друга
тайну, — сказал Вольдемар, когда они сели в кустах, — отдал бы тебе душу
мою; но, прости мне, я не могу отвечать на твои вопросы.
— Как понимать тебя, Вольдемар? как верить тебе? В звуке твоего голоса уже слышу доброе дело. Одно слово — не бойся, чтобы я хотел проникнуть твою
тайну: слишком хорошо известно мне, что
тайна не друзьям принадлежит, а тому единственно, кто ее вверил. Нет, не этого хочу от тебя; хочу только знать, таков ли ты, каким сердце
мое тебя угадывает. Одно слово: ищешь ли ты заслужить потерянное отечество?
Одному только вверена
тайна моя, и этот один — чужеземец, сторонний мне чувствами и помышлениями!
— Да,
мой козел, — возразила баронесса с сердцем, но все-таки вполголоса, — проблеял мне вчера то, что вашему соловью шведскому никогда не удастся пропеть. Знайте… однако ж я вам не скажу этой
тайны до тех пор, пока вы не дадите мне честного слова довесть до его величества
мое усердие,
мою неограниченную преданность,
мои жертвы.
— Напротив, совсем напротив!.. Доктор, наконец я торжествую: вы меня не понимаете!.. Это меня, впрочем, огорчает, доктор, — продолжал я после минуты молчания, — я никогда сам не открываю
моих тайн, а ужасно люблю, чтоб их отгадывали, потому что таким образом я всегда могу при случае от них отпереться. Однако ж вы мне должны описать маменьку с дочкой. Что они за люди?
— Хорошо! — воскликнул он вдруг, — я открою вам
мою тайну, открою, откуда взял деньги!.. Открою позор, чтобы не винить потом ни вас, ни себя…
Он заметил ее волнение, и вдруг у него захватило дух от радости. «Она проницательна, угадала давно
мою тайну и разделяет чувство… волнуется, требует откровенного и короткого слова…»
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И
тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему не снились никогда. // Меж тем как мы, враги Гимена, // В домашней жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… //
Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной жизни был рожден.
Да, может быть, боязни
тайной, // Чтоб муж иль свет не угадал // Проказы, слабости случайной… // Всего, что
мой Онегин знал… // Надежды нет! Он уезжает, // Свое безумство проклинает — // И, в нем глубоко погружен, // От света вновь отрекся он. // И в молчаливом кабинете // Ему припомнилась пора, // Когда жестокая хандра // За ним гналася в шумном свете, // Поймала, за ворот взяла // И в темный угол заперла.
Друзья
мои, что ж толку в этом? // Быть может, волею небес, // Я перестану быть поэтом, // В меня вселится новый бес, // И, Фебовы презрев угрозы, // Унижусь до смиренной прозы; // Тогда роман на старый лад // Займет веселый
мой закат. // Не муки
тайные злодейства // Я грозно в нем изображу, // Но просто вам перескажу // Преданья русского семейства, // Любви пленительные сны // Да нравы нашей старины.
Замечу кстати: все поэты — // Любви мечтательной друзья. // Бывало, милые предметы // Мне снились, и душа
моя // Их образ
тайный сохранила; // Их после муза оживила: // Так я, беспечен, воспевал // И деву гор,
мой идеал, // И пленниц берегов Салгира. // Теперь от вас,
мои друзья, // Вопрос нередко слышу я: // «О ком твоя вздыхает лира? // Кому, в толпе ревнивых дев, // Ты посвятил ее напев?
Теперь я должен несколько объяснить причины, побудившие меня предать публике сердечные
тайны человека, которого я никогда не знал. Добро бы я был еще его другом: коварная нескромность истинного друга понятна каждому; но я видел его только раз в
моей жизни на большой дороге; следовательно, не могу питать к нему той неизъяснимой ненависти, которая, таясь под личиною дружбы, ожидает только смерти или несчастия любимого предмета, чтоб разразиться над его головою градом упреков, советов, насмешек и сожалений.