В другом селе, при подобном случае, отец отвел пятерых детей своих в поле — это было зимою — и, несмотря на плач их, всех заморозил. «Я хоть
один пойду в ад, — говорил он, — зато вы избавитесь от мук бироновских».
Неточные совпадения
Вот, сказали мы,
идет народ домой из церквей, грустный, скучный, как с похорон; а в
одном углу Петербурга тешатся себе нараспашку и шумят до того, что в ушах трещит.
Один свинцовый нос — достаточный изъяснитель подвигов, совершенных его обладателем, и указатель пути, по коему он
идет.
Мне больно видеть каждый день, что все мысли, все чувства и поступки Бирона вертятся кругом
одной его особы, что он живет только для своего лица, а не для
славы и блага России.
Несколько минут лежали слуги, будто мертвые, не смея пошевелиться; но вдруг, по
одному мановению своего господина, встали, затянув ему громкую песню
славы.
— Малороссиянин, который был наряжен на игрище воеводой и подменен потом Горденкою, теперь налицо… Вот видишь, если узнают, что он пропадал, что разбойник подставил себя на место его и хотел насмеяться над властями, худо будет воеводе, начнутся допросы…
пойдет путаница, в которую — долго ли до греха? — и тебя втащут… Так лучше, смекаешь, разом кончить это дело… тем, что во всю дорогу знала ты
одного хохла… теперь разумеешь…
Впереди
идут две беременные бабы,
одна, дескать, тяжела мальчиком, а другая — девочкою.
В таком положении находились обе несколько мгновений:
одна — как бы умаливая одиноким своим глазом простить ей ее безобразие, другая приучая себя к виду этого безобразия мыслью о том, кто
послал ее.
Сделали клич команде обер-гофкомиссара, велели ей
идти цепью,
одному в нескольких шагах от другого, чтобы не сбиться с дороги и не попасть в Фонтанку, и в таком гусином порядке двинулись к квартире Липмана, на берег Невы. Выдираясь из развалин, не раз падали на груды камня.
Он идет-таки ко дворцу, бродит долго около него — ни
одной души, кроме часовых!
— Согласиться с мнением кабинет-министра, — отвечал с твердостью Эйхлер, — и тем восстановить униженную истину.
Одно самодержавное слово ваше, только
одно слово, подпись вашей руки — и потомство прибавит золотую страницу в истории вашей. Как
слава легка для царей!
Бирон все еще стоял на
одном месте. Опомнившись, Эйхлер схватил кабинетскую бумагу за подписью государыни и собирался
идти, но был остановлен…
Когда этот труп клали в гроб, на груди ее, у сердца, лежал венком черный локон… Ни
одна злодейская рука не посягнула на него; он
пошел с нею в гроб.
— Не говори, не говори! — остановила его она. — Я опять, как на той неделе, буду целый день думать об этом и тосковать. Если в тебе погасла дружба к нему, так из любви к человеку ты должен нести эту заботу. Если ты устанешь, я
одна пойду и не выйду без него: он тронется моими просьбами; я чувствую, что я заплачу горько, если увижу его убитого, мертвого! Может быть, слезы…
— Ну, я
один пойду, — живо вставая и обуваясь, сказал Весловский. — До свиданья, господа. Если весело, я вас позову. Вы меня дичью угощали, и я вас не забуду.
Как обыкновенно водится на английских обедах,
один посылал свою тарелку туда, где стояли котлеты, другой просил рыбы, и обед съедался вдруг.
Узнаю я, что он против всего класса
один идет и всех сам вызывает, сам озлился, сердце в нем зажглось, — испугался я тогда за него.
— Приехала и сделала всё, как он велел: пошла в номер. Не
одна пошла в номер, а позвала и Симона Михайловича и ее, — сказала она, указывая на Бочкову.
Неточные совпадения
Был вечер. Небо меркло. Воды // Струились тихо. Жук жужжал. // Уж расходились хороводы; // Уж за рекой, дымясь, пылал // Огонь рыбачий. В поле чистом, // Луны при свете серебристом // В свои мечты погружена, // Татьяна долго
шла одна. //
Шла,
шла. И вдруг перед собою // С холма господский видит дом, // Селенье, рощу под холмом // И сад над светлою рекою. // Она глядит — и сердце в ней // Забилось чаще и сильней.
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами // В то время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом //
Пошел бродить с своим лорнетом //
Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но дело в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви в знойный день // Давать насильственную тень.
Стремит Онегин? Вы заране // Уж угадали; точно так: // Примчался к ней, к своей Татьяне, // Мой неисправленный чудак. //
Идет, на мертвеца похожий. // Нет ни
одной души в прихожей. // Он в залу; дальше: никого. // Дверь отворил он. Что ж его // С такою силой поражает? // Княгиня перед ним,
одна, // Сидит, не убрана, бледна, // Письмо какое-то читает // И тихо слезы льет рекой, // Опершись на руку щекой.
Она его не замечает, // Как он ни бейся, хоть умри. // Свободно дома принимает, // В гостях с ним молвит слова три, // Порой
одним поклоном встретит, // Порою вовсе не заметит; // Кокетства в ней ни капли нет — // Его не терпит высший свет. // Бледнеть Онегин начинает: // Ей иль не видно, иль не жаль; // Онегин сохнет, и едва ль // Уж не чахоткою страдает. // Все
шлют Онегина к врачам, // Те хором
шлют его к водам.
Ужель загадку разрешила? // Ужели слово найдено? // Часы бегут: она забыла, // Что дома ждут ее давно, // Где собралися два соседа // И где об ней
идет беседа. // «Как быть? Татьяна не дитя, — // Старушка молвила кряхтя. — // Ведь Оленька ее моложе. // Пристроить девушку, ей-ей, // Пора; а что мне делать с ней? // Всем наотрез
одно и то же: // Нейду. И все грустит она // Да бродит по лесам
одна».