Неточные совпадения
Вот,
сказали мы, идет народ домой из церквей, грустный, скучный, как с похорон; а в одном углу Петербурга тешатся себе нараспашку
и шумят до
того, что в ушах трещит.
Ласковое внимание знатного барина, которого наши прадеды почитали за полубога,
и к
тому ж барина пригожего, зажигало приветливый огонь в глазах русских девушек
и, как
сказали бы тогдашние старушки, привораживало к нему.
Никто из домашних этому не удивлялся, ибо с ним такой припадок с недавнего времени случался нередко, даже на дружеских пиршествах
и придворных куртагах; действительно ли это был болезненный припадок, или прихоть вельможи, или срочная дань какому-то предчувствию, мы
того сказать не можем.
— Какой мороз! —
сказал ее товарищ, нахлобучив плотнее свою шапку
и подвязывая себе бороду платком. —
Того и гляди, что оставишь нос
и уши в этом чухонском городке, который ближе бы назвать городскими слободками. Там палаты, около них жмутся мазанки; здесь опять палаты,
и опять около них мазанки, словно ребятишки в лохмотьях связались в игру с богатым мужиком. А меж ними луга да площади, как будто нарочно, чтоб ветру ходить было разгульнее!
Умру с
тем, что я могла б одним словом… да! таки одним словом…
и не
сказала его.
При имени Волынского княжна затрепетала. Фатализм, которым она с малолетства была напитана,
сказал ей, что это самый
тот,неизбежимый ею, суженый ей роком, что она ведена с пепелища отцовского дома в Хотин
и оттуда в страну, о которой
и не мыслила никогда, потому единственно, что еще при рождении назначено ей любить русского, именно Волынского.
— Поздравляем тебя от чистого сердца, —
сказал Волынской. Не зная, как освободиться от энтузиасмуса своего гостя,
и между
тем боясь оскорбить его крутым переходом к
тому предмету, который лежал у него на сердце, он спросил будущего профессора элоквенции, что у него за книга под мышкою.
И милая восемнадцатилетняя княжна, сбросив с себя всю тягость одежд, еще раз посмотрела в зеркало, как бы хотела
сказать: «Да, я таки недурна!..» — вспрыгнула, как проворная кошечка, на пуховик, еще раз поцеловала записку, обещаясь завтра поутру отвечать на нее, — а
то, пожалуй, немудрено
и убиться бедненькому! — положила ее под изголовье
и, наконец, заснула, сладко-мучительно заснула.
Тут чрез камер-лакея подозвала к себе одного из дежурных пажей: отдав ему роковую записку,
сказала, как она досталась,
и чтобы он вручил ее герцогу, когда
тот будет проходить от государыни,
и доложил бы ему, что бумажку нужно назад.
Когда ж это было исполнено, он сличил подлинник со списком
и сказал своему маленькому секретарю
тем же исковерканным языком, которого дали мы образчик, но который не станем более употреблять, избегая затруднения в разговорах...
И с этими мыслями пошла Груня спать на свое жесткое ложе, молилась, плакала, но не могла заснуть до зари. Поутру рано, пока барышня ее спала, отослала она книгу к Тредьяковскому, решившись
сказать, что за нею присылали. Ведь наказано было как можно ранее возвратить ее. А
то, неравно, бедная княжна вздумает отвечать на письмецо; ответ перехватят,
и опять новое горе, новые заботы!
— Не ведаю за собой ничего, —
сказала она, собрав силы, — но о чем спросишь, господин, на все готова отвечать. («Лишь бы не о Мариорице, — думала она, — о! об этой не заставит меня
сказать полслова
и то, что вижу в боковой комнате».)
— Пар костей не ломит, батюшка. А про божий рай
и поминать не к слову грех: тепло земное не для душки, — отвечала проворно старушка, засыпая словами. — Видно, поустали путем-дорогой;
и то молвить, снег как месиво, так
и путает ножонки. Теперь скажите-ка мне, отколь бог вас несет
и за каким дельцем.
Остерман возвел глаза к небу
и пожал плечами. Он думал в это время: «Что
скажет об тебе история, мне дела нет; а
то беда, что русские мужики в недобрый час изжарят нас, басурманов, как лекаря-немца при Иоанне Грозном».
— Да, ваша светлость, я славно прокатился
и в Персию
и в Немиров, — подхватил с досадою Волынской, —
и никто, конечно, не осмелится
сказать, чтобы я исполнил свое дело кучерски, а не как министр Российской империи. Впрочем, русские бояре-невыходцы — просто веселятся
и так же делают государственные дела: сам Петр Великий подавал нам
тому пример. Может статься,
и его простота удивила бы выскочку в государи, если б они могли когда быть!
Во время этой сцены Бирон, чтобы избавиться от невольного обольщения, или для
того, чтобы не мешать страсти Волынского расходиться более
и более, на собственную его гибель, ласкал государынину собаку
и, казалось, на нее одное обратил свое внимание. Наконец, он
сказал...
Вы, верно, хотите знать, люблю ли вас? Если б я не боялась чего-то, если бы меня не удерживало что-то непонятное, я давно сама бы это вам
сказала. Да, я вас люблю, очень, очень. Это чувство запало ко мне глубоко в сердце с первой минуты, как я вас увидела,
и пустило корни по всему моему существу. Так, видно, хотел мой рок,
и я повинуюсь ему. Неведомое ли мне блаженство вы мне готовите, или муки, которых я до сих пор не знаю, я не могу, не хочу избегнуть ни
того, ни других.
Голос, произнесший эти слова, был Биронов; нельзя было в
том ошибиться ни императрице, ни окружавшим ее. Она вздрогнула от неожиданности их, нахмурила брови
и с гневом
сказала...
— Очень благодарна за ваше намерение,
и если вы сделали глупость, как угодно
сказать иному,
то я первая подала вам к ней повод. Разделяю вместе с вами силу гнева его светлости, хотя, впрочем, не понимаю причины ее.
— Не знаю, кого так величает его превосходительство, —
сказал этот очень хладнокровно
и все улыбаясь, — по-нашему, это имя принадлежит
тому, кто похищает у бедняка лучшее его сокровище. Следственно…
— Что я хочу
сказать? Гм! это, кажется, не имеет нужды в экспликации. [Объяснении (лат.).]
То, что я, обер-гофкомиссар, застал ваше превосходительство как обольстителя у любимой гоф-девицы ее величества…
и то, гм! что ее величество изволит об этом узнать, когда мне заблагорассудится донести…
— Мы точно играем в шахматы, —
сказал другой, отвечая таким же вздохом
и подняв свою руку выше своего носа для пожатия руки великана, — ступаем шаг, два вперед,
и опять назад; вот уж почти в доведях, погорячимся,
и все испортим — стоим на
том же месте, откуда начали,
и едва ли не на шах
и мате.
— Рассказывал он мне сам, что она при входе его изволила на него милостиво погрозиться, потом дала ему поцеловать свою руку
и сказала: «Кто старое помянет,
тому глаз вон». Думаю, что в этих словах заключаются не одни факелы, но
и ледяная статуя. Она подозревает в этой куколке что-нибудь худое для своего любимца
и забвением прошедшего хочет сблизить соперников.
Любовные проказы так же обыкновенны во дворце, как
и в хижине,
и ее пропустили вместе с Груней без препятствий,
тем легче, что надзор за нею, как мы
сказали уже, был снят по повелению герцога.
Но княжна не двигалась. Опомнившись от смущения, в которое бросили ее догадки государыни, она рассчитывала,
и очень верно, что если ныне же, тотчас после чтения этих бумаг, не сделано хоть решительного приступа в пользу Волынского,
то впоследствии
и подавно ничего не сделается. Любовь,
и такая любовь, как ее внушает смелость; одушевленная ею, она
сказала...
В
ту же ночь узнал Бирон о приказе коменданту Петропавловской крепости. Бешенство его не знало меры, пока он не мог доискаться, что было причиною этого распоряжения, на которое он не давал своего согласия. На все расспросы, кто был после него у императрицы, ему могли только
сказать, что оставалась с нею вдвоем княжна Лелемико
и что, когда укладывали ее величество спать, глаза ее были красны от слез, между
тем как любимица ее пришла к себе в необыкновенной радости.
— Позвольте выйти княжне, —
сказал он, собираясь обрушить разом на голову Волынского решительный удар, так давно изготовленный,
и между
тем стыдясь вмешивать княжну в свой донос перед ней самой. Но
и этот стыд он скоро забыл.
И он, как бы в храме, пред алтарем, подтвердил ее со слов Натальи Андреевны, диктовавшей ему
то, что он должен был
сказать для успокоения ее.
— Простите мне, если
скажу, что характер ваш, возвышенный, но слишком пылкий, слишком безрасчетный, налагал на меня эту скрытность. Я боялся, чтобы вы, узнав своего тайного корреспондента
и помощника, не изменили себе при случае
и не потеряли во мне
того, чем я хотел быть для вас до конца своего назначения. Могу теперь открыть, что Зуда, с которым я связан был узами дружбы еще на школьной скамейке, в одном из немецких университетов, был со мною в заговоре.
Все в городе знали о смерти княжны; но
тому, кто был первою виною ее, не смели о ней
сказать. Наконец…
и он узнал.
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов //
Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, //
И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
Но
те, которым в дружной встрече // Я строфы первые читал… // Иных уж нет, а
те далече, // Как Сади некогда
сказал. // Без них Онегин дорисован. // А
та, с которой образован // Татьяны милый идеал… // О много, много рок отъял! // Блажен, кто праздник жизни рано // Оставил, не допив до дна // Бокала полного вина, // Кто не дочел ее романа //
И вдруг умел расстаться с ним, // Как я с Онегиным моим.
Когда бы жизнь домашним кругом // Я ограничить захотел; // Когда б мне быть отцом, супругом // Приятный жребий повелел; // Когда б семейственной картиной // Пленился я хоть миг единой, — //
То, верно б, кроме вас одной, // Невесты не искал иной. //
Скажу без блесток мадригальных: // Нашед мой прежний идеал, // Я, верно б, вас одну избрал // В подруги дней моих печальных, // Всего прекрасного в залог, //
И был бы счастлив… сколько мог!
Всё
тот же ль он иль усмирился? // Иль корчит так же чудака? //
Скажите, чем он возвратился? // Что нам представит он пока? // Чем ныне явится? Мельмотом, // Космополитом, патриотом, // Гарольдом, квакером, ханжой, // Иль маской щегольнет иной, // Иль просто будет добрый малой, // Как вы да я, как целый свет? // По крайней мере мой совет: // Отстать от моды обветшалой. // Довольно он морочил свет… // — Знаком он вам? —
И да
и нет.
«Ужели, — думает Евгений, — // Ужель она? Но точно… Нет… // Как! из глуши степных селений…» //
И неотвязчивый лорнет // Он обращает поминутно // На
ту, чей вид напомнил смутно // Ему забытые черты. // «
Скажи мне, князь, не знаешь ты, // Кто там в малиновом берете // С послом испанским говорит?» // Князь на Онегина глядит. // «Ага! давно ж ты не был в свете. // Постой, тебя представлю я». — // «Да кто ж она?» — «Жена моя».