А одежа, одежа, мое дитятко, вся, как жар, горела; на голове шапочка, золотом шитая, словно с крыльями; в руке волшебная тросточка с серебряным набалдашником: махнет ею раз, другой, и версты не бывало!» Но я с старушкою заговорился.
Впопад ли я ответила — Не знаю… Мука смертная Под сердце подошла… Очнулась я, молодчики, В богатой, светлой горнице. Под пологом лежу; Против меня — кормилица, Нарядная, в кокошнике, С ребеночком сидит: «Чье дитятко, красавица?» — Твое! — Поцаловала я Рожоное дитя…
Аграфена Кондратьевна. Целуй, батюшка, обе чистые. Ах ты, дитятко, да как же это давеча-то так? а? Ей-богу! Что ж это такое? А уж я и не знала, как это дело и рассудить-то. Ах, ненаглядная ты моя!
Ах, не жаль-то мне роду, племена, Не жаль-то мне родимой сторонушки: Мне жаль-то малое дитятко; Останется дитятко малешенько, Малешенько дитятко, глупешенько. Натерпится холода и голода.
А придет час твой смертный, и ты вспомяни, мое дитятко, про нашу любовь ласковую, про наш хлеб-соль роскошный; обернись на родину славную, ударь ей челом седмерижды семь, распростись с родными и кровными, припади к сырой земле и засни сном сладким, непробудным».
Балансировать на острых камнях – само по себе опасно, а когда на дитятко ещё и туша в три раза больше нападает – никакие материнские нервы не выдержат.
– Уж это самое бессомненное дело, касатка! Как попьёшь навар с корешков любистка, то и дождёшься желанного, родишь любимое дитятко…
– Милое дитятко, – ответила она, – я об этом сказать тебе не могу.
Балансировать на острых камнях – само по себе опасно, а когда на дитятко ещё и туша в три раза больше нападает – никакие материнские нервы не выдержат.