Неточные совпадения
— Да разве и наш
брат не повинен в этом грехе? — вмешал тут свою речь Ранеев, — я с Лизой
был на днях на одной художественной выставке. Тут же
был и русский князь, окруженный подчиненными ему сателлитами. Вообразите, во все время, как мы за ним следили, он не проронил ни одного русского слова и даже, увлекаясь галломанией, обращался по-французски к одному художнику, который ни слова не понимал на этом языке. Продолжайте же ваш список.
Мы видели, что он приезжал с матерью в Поречье, когда по случаю семейных обстоятельств и по милости опекуна, родного
брата отца его, имение их едва не
было продано с молотка.
P. S. Сожги это письмо; не кротость агнца нужна нам теперь, а мудрость змеи. Пан ксендз Антоний прочитал его и одобрил. Он посылает тебе свое пастырсское благословение. В этом письме найдешь другое на твое имя. Пишу в нем, что отчаянно больна. Ты предъявишь его своему начальству, чтобы дали тебе скорее законный отпуск. Из деревни, осмотревшись и приготовив все, ты можешь для формы подать в отставку или поступить, как
брат, то
есть разом разрубить все связи свои с московской Татарией».
Но скажи мне, что ты меня любишь, поклянись, что не отдашь сердца своего и руки никому кроме меня, и я преступлю волю матери,
буду глух к зову моего отечества, моих
братий и останусь здесь, счастливый надеждой, что ты увенчаешь когда-нибудь мою любовь у алтаря Господня.
Может
быть, родной
брат твой в этот миг заносит меч над головой моего
брата!
— Что бы ни
было, оставайся у меня и прости мне, что я спросонья так холодно тебя принял. Только одни сутки можешь оставаться здесь, с первыми поисками бросятся ко мне, и наше дело пропало… Мы не только
братья по крови, но и
братья…
Дикообразная физиономия его с выдающеюся вперед челюстью так и смахивала на рыло соименного ему зверя, глаза его горели бешеным исступлением и, казалось, просили крови. Таков должен
был быть вид Каина, когда он заносил на
брата свою палицу.
Стабровский, по отношениям Жвирждовского к
брату, к матери и своему твердому характеру, не
был такое лицо, которое можно
было безнаказанно восстановлять против себя, и потому будущий воевода, проглотив горькую пилюлю, просил у него извинения за слова, сказанные в патриотическом увлечении. Наконец, он приступил к финалу своей заученной речи, сначала несколько тревожным голосом, потом все более и более воодушевляясь...
Сестры и
братья его, от которых он
был так безжалостно отторгнут его родной матерью, простились с ним со слезами, иные с рыданиями.
Недолго промаялся Петя в своем новом приюте, где увидал незнакомые лица, может
быть неприветливые, напоминавшие ему суровую мать. Тоска по родным и болезнь свалили его. Он отдал Богу душу и последнее свое прощальное слово старшему
брату и Тони, приехавшим навестить его и усладить, чем могли, его участь.
О нем скажем только, что он
был неглуп, точен в исполнении своих служебных обязанностей и во всех своих делах, добрый
брат.
Первые опыты
были одобрены
братом, вторые оказались еще удачнее и так далее и далее.
Разумеется, просители в этой крошке-девочке не подозревали своего настоящего адвоката, скрытого за именем
брата, но большею частью изъявляли желание, как непременное условие, чтобы бумаги их
были переписаны легкой, золотою ручкой барышни, потому что ручка эта, как гласила молва, приносила счастье.
Русская Крошка Доррит
была особенно дружна с меньшим из двух
братьев своих, с которыми жила.
И как стройно, умилительно
пели они —
брат своим чистым баритоном, сестра своим сладким голоском.
Здесь
были Сурмин, Тони, вдова Левкоева, соседка по квартире Ранеевых, сынок ее, только что на днях испеченный корнет, и маленький, худенький студент — юрист Лидин, которого привела с собою Тони. Он хаживал к Крошке Доррит то посоветоваться с ней, то посоветовать ей по какому-нибудь запутанному делу, то позаимствовать у нее «томик» свода законов. Двух
братьев Лориных и Даши тут не
было, потому что они избегали всякого светского общества. Остальных членов семейства Ранеевы не знали даже в лицо.
— Это до меня не касается, вероятно,
брата моего; где он, что с ним, вы, должно
быть, лучше меня знаете. Это может касаться до многих поляков, поднявших оружие против России.
— Отец его жены, конечно, не погнушался отдать дочь свою за белорусца, — отозвался Ранеев с какой-то горечью в голосе, — потому что уверен
был в твердости и честности его характера, уверен
был, что ни
брат его, если он у него
есть, ни он сам не изменит своему долгу и чести, хотя бы сулили ему номинацию не только в пулковники, но и в воеводы.
Тогда мы
будем владеть своим, а вы своим, и станем жить как добрые
братья, дети одной славянской семьи.
Как же, барин умный, хоть, не в осуждение
будь сказано, характерный, любит поприжать нашего
брата.
— Милая Дарья Павловна, — говорил он, — я позвал вас в отсутствие моей дочери по секретному делу. То, о чем я
буду вас просить, должно оставаться между мной и вами, как будто в неизвестном для других мире. Ни ваши
братья, ни сестра, ни даже Лиза моя не должны об этом знать. Дадите ли мне слово сохранить эту тайну?
Это
был крик свободы пришельца в здешний мир из девятимесячного тюремного заключения, привет
братьям человека, вступающего в их общество.
Родному
брату своему он незадолго помог на украденные деньги жениться на богатой невесте, обставил его щегольским экипажем, богато меблированной квартирой, приличной прислугой и прочее и прочее, чем можно
было блеснуть как жениху с большим состоянием.
Этот
брат прислал ему довольно значительную сумму, которую преступник,
будучи уже под стражей, получил через вторые руки с почты.
Ночным посетителем
был поручик Лорин. Можно судить, как радостно
было свидание
братьев и сестер.
— Об одном заклинаю тебя, не выходи после моей смерти за врага России. В противном случае не
будет над тобою моего благословения с того света, ты потревожишь прах мой, прах матери и
брата.
— Мастерски
была она сделана
братом секретаря, так что вы, кажется, сгоряча признали ее за свою.
Брат обнимал меня, изливался в горячих благодарностях и обещал, как скоро заберет свою половину в руки, пополнить издержки, которым обязан мне
был своим благосостоянием.
Дядя его, Петр Андреевич, которого
будем называть младшим в отличие от
брата его, Ивана Андреевича, прежде умершего, поссорился некогда с ним из-за дележа наследства, в котором почитал себя обиженным, и долго питал к нему неудовольствие.
На похоронах появилась и Левкоева, но и тут заметила одному из
братьев Лориных, что генералу церемония подобала понаряднее; критиковала, почему не
было более богатого гроба и парчового покрова, катафалка, четверни лошадей; прибавила, что «если они уж такие бедные, то она, Левкоева, со своими связями, если б только попросили, могла бы собрать достаточную сумму на генеральские похороны». Никто не дал ей ответа, да и вообще не обратил на нее внимания.
— Мои
братья и сестра, — говорила Тони, — привыкли жить в разлуке со мною; я
буду знать, что им здесь хорошо, и не стану тревожиться на их счет. С Евгенией Сергеевной и ее мужем ты давно меня познакомила; путешествие, новый край, новые люди, как она пишет, ты подле меня, — чего же мне желать лучше?
Денежный долг Тони
был уплачен, всякая движимость, остававшаяся в квартире Ранеевых, отчасти продана, отчасти перешла в комнату Даши и в комнату Тони, которую занял искалеченный
брат их. Ему же, как бы по наследству, перешли все группы vieux Saxe, назначенные Володе. Лиза взяла с собою только дорогие для нее семейные портреты, картину с изображением Жанны д'Арк и завещанную ей отцом фарфоровую сестру милосердия. Тони не рассталась со своим рыцарем.
В это время
был убит
брат твой, вскоре умер и отец.
Братья по отчизне и масонству, свидетели этой сцены, готовы
были растерзать его.
— О! тогда я твоя. Бери меня, мою душу, мою жизнь. Видишь, на мне траурная одежда. Для тебя сниму ее, потревожу прах отца, пойду с тобою в храм Божий и там, у алтаря его, скажу всенародно, что я тебя люблю, что никого не любила кроме тебя и
буду любить, пока останется во мне хоть искра жизни. Не постыжусь принять имя Стабровского, опозоренное изменою твоего
брата.
Но содрогнется она, может
быть и поздно, когда явятся у ложа ее из роз тень
брата с кровавою раною в груди, требующего мести, тень отца с горьким упреком измены.
Но это
была только театральная сцена, на которой актеры не видели настоящего, вооруженного огнестрельным оружием, солдата, привыкшего бестрепетно встречать огонь и острие штыка, не слыхали стона своих
братьев, пожинаемых ядрами и картечью русской артиллерии.
«Наконец, только теперь могу сказать тебе, мой друг, — писал он, — что все в крае спокойно. Воля твоя исполнена. Обезоруженный нами жонд не
был в состоянии ничего предпринять. Кровь
братьев не
будет больше литься. Счастье наше обеспечено. Я остался здесь только на два дня по экстренным хозяйственным делам. Через 48 мучительных часов разлуки я, счастливейший из смертных, обнимаю тебя. Но, желая тебя успокоить на свой счет, посылаю с этим письмом нарочного. Да
будет над тобою благословение Божье.
Дочери Сурминой
были в восторге, что приобрели новую сестру по выбору их сердца. Положено
было с общего согласия жениха и невесты отвезти пока Тони Лорину в Москву к
братьям и Даше, а уж потом Антонину Павловну Сурмину — хозяйкою в приреченское имение, доставшееся после дяди. Прощание Лизы и Тони
было самое трогательное, они расставались, как будто не надеялись больше свидеться.
Свадьба
была в Москве, здесь провели молодые свой медовый месяц. Родные остались для Тони теми же дорогими друзьями, какими
были прежде. Она приглашала Крошку Доррит к себе на житье в деревню, но та, пожелав ей всевозможного счастья, не хотела расставаться со своими
братьями и скромной долей, которой лучше не желала. Тони распределила свой денежный капитал, доставшийся ей после смерти ее благодетельницы,
братьям и сестре, только переслала к себе в деревню свой любимый рояль, с которым не могла расстаться.
Перед отъездом на место сбора, паны собирались по соседству партиями, под предлогом охоты. У Венцлавовича собрались 21-го апреля сам довудца и человек двенадцать его сподвижников, в числе которых
были три молодых артиллерийских офицера, убежавшие из Могилёва: Корсак и два
брата Манцевичевы, наэлектризированные своею матерью. На другой день в трех повозках они поехали к Маковецкому в фольварк Черноручье, где застали ужечеловек 30 гостей.