Неточные совпадения
— Нечего делать с дурачком; развяжи, Параша, первый мешочек-то налево, с краю, все супротивни [Так звали империалы
времен Елизаветы и Екатерины, которых грудные изображения чеканились на монетах с правой и с левой стороны,
как бы одно против другого.]. Пускай хватает горсткой и сыплет себе
в карманы, что наберется. Слышь, на эти деньги ему особую горенку, да чтоб штофом вся была обита — не покупать стать, с своей фабрики.
Она была во
времена оны
в таком же ходу по всей Руси,
как «Черная шаль» Пушкина. Только по самоуправству поэтическому сосна превращена
в дуб.
За ним следовал письмоводитель, держа шпагу
в руках, печальный понуря голову,
как бывало
в рыцарские
времена верный конь, носивший своего господина
в боях и на турнирах, следовал за носилками его, чтобы положить свои кости
в одной с ним могиле.
До него они отдавались,
как воеводства
в древние
времена, на прокормление и поправку оборванных судьбой или собственной виной бедняков.
Тихи, важны, размеренны были его шаги
в это
время, словно он боялся вытряхнуть из головы великие идеи,
в ней нагруженные,
как драгоценный, но хрупкий фарфор; лицо его осенялось даже какой-то мрачной таинственностью.
Пшеницын горячо обнял соляного пристава, даже с уважением поцеловал его
в плечо и вышел от него,
как ошеломленный. С того
времени согласие между ними не нарушалось.
Прошло три месяца с того
времени,
как Волгин жил
в Холодне и между тем не делал предложения.
За удовольствие иметь его у себя на обеде, вечере, фантах и других святочных увеселениях тогдашнего
времени, спорили,
как ныне спорят за честь и удовольствие иметь у себя
в доме севастопольских героев.
Зато ничьих фантов столько не было,
как Волгина, а фанты
в то
время, большей частью, выкупались бесчисленным счетом поцелуев.
Глаза ее впали,
в них потух прежний блеск и что-то дикое выражалось по
временам,
как у зверя, который хочет, но боится броситься на свою жертву; кожа ее приняла шафранный цвет.
Полились целые потоки расспросов, допросов, выговоров, угроз, упреков, увещаний, так что девушка бросилась в слезы, рыдала и не могла понять ни одного слова; швейцару дан был строжайший приказ не принимать ни
в какое время и ни под каким видом Чичикова.
Признаться сказать, ни
в какое время года Колотовка не представляет отрадного зрелища; но особенно грустное чувство возбуждает она, когда июльское сверкающее солнце своими неумолимыми лучами затопляет и бурые, полуразметанные крыши домов, и этот глубокий овраг, и выжженный, запыленный выгон, по которому безнадежно скитаются худые, длинноногие курицы, и серый осиновый сруб с дырами вместо окон, остаток прежнего барского дома, кругом заросший крапивой, бурьяном и полынью и покрытый гусиным пухом, черный, словно раскаленный пруд, с каймой из полувысохшей грязи и сбитой набок плотиной, возле которой, на мелко истоптанной, пепеловидной земле овцы, едва дыша и чихая от жара, печально теснятся друг к дружке и с унылым терпеньем наклоняют головы как можно ниже, как будто выжидая, когда ж пройдет наконец этот невыносимый зной.
Неточные совпадения
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут. Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы
время знаем //
В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати я замечу
в скобках, // Что речь веду
в моих строфах // Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, //
Как ты, божественный Омир, // Ты, тридцати веков кумир!
Мне памятно другое
время! //
В заветных иногда мечтах // Держу я счастливое стремя… // И ножку чувствую
в руках; // Опять кипит воображенье, // Опять ее прикосновенье // Зажгло
в увядшем сердце кровь, // Опять тоска, опять любовь!.. // Но полно прославлять надменных // Болтливой лирою своей; // Они не стоят ни страстей, // Ни песен, ими вдохновенных: // Слова и взор волшебниц сих // Обманчивы…
как ножки их.
Так точно думал мой Евгений. // Он
в первой юности своей // Был жертвой бурных заблуждений // И необузданных страстей. // Привычкой жизни избалован, // Одним на
время очарован, // Разочарованный другим, // Желаньем медленно томим, // Томим и ветреным успехом, // Внимая
в шуме и
в тиши // Роптанье вечное души, // Зевоту подавляя смехом: // Вот
как убил он восемь лет, // Утратя жизни лучший цвет.
Он так привык теряться
в этом, // Что чуть с ума не своротил // Или не сделался поэтом. // Признаться: то-то б одолжил! // А точно: силой магнетизма // Стихов российских механизма // Едва
в то
время не постиг // Мой бестолковый ученик. //
Как походил он на поэта, // Когда
в углу сидел один, // И перед ним пылал камин, // И он мурлыкал: Benedetta // Иль Idol mio и ронял //
В огонь то туфлю, то журнал.
Условий света свергнув бремя, //
Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я
в то
время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; //
В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и людей // На самом утре наших дней.