Неточные совпадения
Неожиданность, новость предмета, чудная судьба княжича, сострадание,
мысль о том, что он, может статься,
будет властителем Руси, сковали на миг умы и сердца дворчан.
Голова его
была так тяжела,
мысли так смутны, что он едва понял свое состояние.
Отец только наружно утешался им;
мысль, что отдал его итальянцу, будто продал сатане, что из него
будет только лекарь, убивала все радости его.
Так думал отец и гордый барон. Не раз приходило ему на
мысль самовольно нарушить клятву. Никто не знал о ней, кроме старого духовника и Яна; духовник схоронил свою тайну в стенах какого-то монастыря, а в верном служителе умерла она. Но сколько барон ни
был бесхарактерен, слабодушен, все-таки боялся вечных мук. Клятва врезалась такими огненными буквами в памяти его, ад так сильно рисовался в его совести, что он решился на исполнение ужасного обета.
И, верный своему обету, с
мыслью быть полезным матери, науке и человечеству, мечтатель покинул этот рай. Мать благословила его на далекое путешествие в край неизвестный. Она боялась за него, но видела, что Московия сделалась для него обетованною землею, и могла ли отказать его желаниям?
Выпросив для себя Ордынское подворье и, таким образом, выгнав их из Кремля, Софья навела великого князя на
мысль, что они сделались недаром уступчивы и что так же легко
будет выгнать их из русской земли.
Правда, Москву обсели кругом многочисленные села, слободы и пригородки, отделенные от нее то полями, то лесом и кое-где державшиеся за нее нитями длинных концов; правда, что
мысль о соединении всех этих слобод, пригородков и сел должна
была изумить огромностью будущей русской столицы; но первое впечатление, полученное через глаза,
было сделано, и Москва заключалась для наших путников в том тесном объеме, который и доныне посреди города сохранил имя города.
Дорога ввела их в бор, опоясавший город. Кресты деревянные, довольно частые, то по дороге, то поодаль в глуши леса, возбуждали в итальянцах
мысль о набожности русских; но к этой
мысли примешалось бы и чувство ужаса, когда б они знали, что под крестами похоронены несчастные, зарезанные ножом или удушенные петлею. Не только в отдаленное время, но еще и в конце XVIII столетия леса, окружавшие Москву, укрывали шайки разбойников, и душегубства
были нередки.
Между тем
мысль, что монастырь, башня, подземелье могли
быть его уделом, пугала меня.
— Так прочь, печальная
мысль!.. Видишь, вот эти сотни домишек, эти десятки церквей сломаются по одному слову Иоанна… Ах, друг мой, это
будет храм, настоящий храм богоматери! Вступая в него, потомки произнесут с уважением имя Фиоравенти Аристотеля… Да, Антонио, я не умру в нем.
Едва заметное движение руки, наклонение на волос плеча, груди, колена
есть торжество или опасность;
мысль в один миг угадывает обман или намерение, рассчитывает последствия, пользуется, отражает и сама готовит нападение.
Когда ж несчастным объявили, что
будут свидетельствовать состояние их здоровья, многих, от
мысли быть очарованными немецким кудесником, бросило в лихорадку; с иными, послабее, едва не сделалась другая болезнь.
Антон покраснел и колебался
было, исполнять ли ему прихотливую волю великого князя; но, убежденный взором Аристотеля и
мыслью, что женщине, слабому, нежному созданию, дорог ее любимец, отвечал...
Седые густые брови воеводы нахмурились; лучи раскаленных глаз его устремились на врага и, казалось, проницали его насквозь; исполинскою, жилистою рукой сжал он судорожно меч, грудь его поднялась, как разъяренный вал, и, издав какой-то глухой звук, опустилась. Боярина смирила
мысль, что
будет пролита кровь при дверях дочерниной комнаты. Он видел движение руки своего сына и, стиснув ее, предупредил роковой удар.
Что, если Холмский, пораженный гневом великого князя,
мыслью о заточении и казни, истерзанный страхом, измученный скоростью побега, усилиями взлезть на стену, всем, что его так ужасно и так незапно разом обхватило, если он испустил дух?.. Может
быть, задохся в шкапе… может
быть, удар! Ужасно!
Бывало, она веселилась, смотря из окна своей светлицы на движение их, торжественное, полное жизни: она утешалась
мыслью, что, с уходом из Москвы на войну большей части молодцов, ей свободнее
будет с подругами гулять и водить хороводы в садах.
Этот святой талисман, залог чистоты ее
мыслей и чувств, обручал ее с распятым господом: он должен
был идти в заветное наследие к ее потомству, как шел к ней от бабушки и прабабушки ее, или сопровождать ее в гроб, непорочную, богобоязненную.
Он подумал также, что Анастасия, из любви к нему лишаясь креста, благословения матери,
будет каяться в своем поступке, что
мысли об этом лишении истерзают ее.
В голове его хоть и вертелась
мысль о порче, может статься и басурманом, но чтобы сама Анастасия осмелилась
быть в сердечном заговоре с ним, этого и в помышлении у боярина не
было.
Но когда Антон услышал имя Анастасии в устах нечистого магометанина — имя, которое он произносил с благоговейною любовью в храме души своей, с которым он соединял все прекрасное земли и неба; когда услышал, что дарят уроду татарину Анастасию, ту, которою, думал он, никто не вправе располагать, кроме него и бога, тогда кровь бросилась ему в голову, и он испугался
мысли, что она
будет принадлежать другому.
К стороне княгини подъехал Антон. Таким образом, драгоценный залог
был под мечами двух сильных молодцов, которые, в случае нужды, могли поспорить о нем, один с двоими. Дворчан великого князя окружила дружина Хабара. Холмский, ничего не подозревая, ехал в нескольких саженях позади. Он беспокоился более
мыслью о погоне из города и нередко останавливался, чтобы прислушаться, не скачут ли за ними.
Но мало
было для нее, что она увековечила
мысль, освободила ее от кабалы давности, от власти папизма, дала человеку на морях неусыпного вожатого и свела для него громовержца на землю; мало, что подарила человечеству новый мир на его родной планете; нет, эта всепожирающая пытливость ума захотела еще завоевать небо и похитить у него тайны, никому и никогда не доступные.
Мысль быть вечною подругою его если и приходила ей в голову, пугала ее самое: девушка, воспитанная в строгом православии, могла ли соединить судьбу свою в доме божием с поганым немцем?
Анастасию несколько времени утешала
мысль, что снято
будет с нее очарование.
Долго колебалась она рассказать ему про очарование Анастасии, но
мысль об измене и насмешках Хабара,
мысль, что он скоро приедет и
будет опять у Гаиды, радостной, торжествующей надо всем, преодолели сожаление, которое пробудили в ней и совесть, и приязнь влюбленной девушки.
Тяжко
было ему иногда от
мысли, что он творит большой грех, переменяя исповедание отцов своих, но рядом с нею являлась другая, торжествующая о святости долга, о необходимости жертвы.
Милый, дорогой мертвец отнял
было у него сердце и
мысли Анастасии, с трудом могли отрывать ее от могилы отца; но через несколько времени живой друг, очарователь ее, ее суженый, снова занял все ее помыслы и чувства.
Им овладела грустная
мысль, что Анастасия, после смерти его,
будет сердцем чуждаться басурмана, не посетит могилы латынщика и, может
быть, чернокнижник, слуга нечистого, опять заступит в ее
мыслях место Антона, жениха ее.
Почти всю ночь пробыл узник на молитве. Грустно
было ему расставаться с этим миром; но
мысль, что он в чистоте сдает свою земную одежду, что любовь и дружба провожают его такими искренними, живыми изъяснениями, облегчали для него путь креста.
Неточные совпадения
Так
мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни
было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Порой дождливою намедни // Я, завернув на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли
был я, расцветая? // Скажи, фонтан Бахчисарая! // Такие ль
мысли мне на ум // Навел твой бесконечный шум, // Когда безмолвно пред тобою // Зарему я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед за мною, // Скитаясь в той же стороне, // Онегин вспомнил обо мне.
И вновь задумчивый, унылый // Пред милой Ольгою своей, // Владимир не имеет силы // Вчерашний день напомнить ей; // Он
мыслит: «
Буду ей спаситель. // Не потерплю, чтоб развратитель // Огнем и вздохов и похвал // Младое сердце искушал; // Чтоб червь презренный, ядовитый // Точил лилеи стебелек; // Чтобы двухутренний цветок // Увял еще полураскрытый». // Всё это значило, друзья: // С приятелем стреляюсь я.
Но тише! Слышишь? Критик строгий // Повелевает сбросить нам // Элегии венок убогий // И нашей братье рифмачам // Кричит: «Да перестаньте плакать, // И всё одно и то же квакать, // Жалеть о прежнем, о
былом: // Довольно,
пойте о другом!» // — Ты прав, и верно нам укажешь // Трубу, личину и кинжал, // И
мыслей мертвый капитал // Отвсюду воскресить прикажешь: // Не так ли, друг? — Ничуть. Куда! // «Пишите оды, господа,
Или, не радуясь возврату // Погибших осенью листов, // Мы помним горькую утрату, // Внимая новый шум лесов; // Или с природой оживленной // Сближаем думою смущенной // Мы увяданье наших лет, // Которым возрожденья нет? //
Быть может, в
мысли нам приходит // Средь поэтического сна // Иная, старая весна // И в трепет сердце нам приводит // Мечтой о дальней стороне, // О чудной ночи, о луне…