Неточные совпадения
— Ты бы, Феклуша, скушала бы и мою котлетку. Кушай, милая, кушай, не стесняйся, тебе надо поправляться. А знаете, барышни, что
я вам скажу, — обращается она к подругам, — ведь у нашей Феклуши солитер, а когда у человека солитер, то он всегда ест
за двоих: половину
за себя, половину
за глисту.
И не то, чтобы
за что-нибудь, а просто так, пойдет утром со
мной в комнату, запрется и давай
меня терзать.
А то целует-целует, да как куснет
за губы, так кровь аж и брызнет…
я заплачу, а ему только этого и нужно.
— Эс-там, эс-там, эс-тиам-тиам. Ну теперь повторяйте
за мною первое колено
за первый раз… Ну… ейн, цвей…
— Пускай играют польку, — решила капризным тоном Люба. — Исай Саввич, сыграйте, пожалуйста, полечку. Это мой муж, и он для
меня заказывает, — прибавила она, обнимая
за шею педагога. — Правда, папочка?
— Ну, в таком случае
за ваше здоровье, господин. Что-то лицо
мне ваше точно знакомо?
— Что это, в самом деле,
за хамство! Кажется,
я бежать не собираюсь отсюда. И потом разве вы не умеете разбирать людей? Видите, что к вам пришел человек порядочный, в форме, а не какой-нибудь босяк. Что
за назойливость такая!
— Да вы не обижайтесь, господин. Конечно,
за визит вы сами барышне отдадите.
Я думаю, не обидите, она у нас девочка славная. А уж
за пиво и лимонад потрудитесь заплатить.
Мне тоже хозяйке надо отчет отдавать. Две бутылки пива, по пятидесяти — рубль и лимонад тридцать рубль тридцать.
— Господи, бутылка пива пятьдесят копеек! — возмутился немец. — Да
я в любой портерной достану его
за двенадцать копеек.
— Да
я бы взяла его, поганца старого,
за ухо, да подвела бы к зеркалу и показала бы ему его гнусную морду.
И ты хочешь
за свой проклятый рубль, чтобы
я перед тобой в лепешку растрепалась и чтобы от твоей мерзкой любви у
меня глаза на лоб полезли?
И, стало быть, если, выпив лишнюю рюмку вина,
я все-таки, несмотря на свои убеждения, еду к проституткам, то
я совершаю тройную подлость: перед несчастной глупой женщиной, которую
я подвергаю
за свой поганый рубль самой унизительной форме рабства, перед человечеством, потому что, нанимая на час или на два публичную женщину для своей скверной похоти,
я этим оправдываю и поддерживаю проституцию, и, наконец, это подлость перед своей собственной совестью и мыслью.
Все равно, поеду
я в публичный дом или не поеду — от одного р»
за дело не ухудшится, не улучшится».
— Да, но должны же существовать какие-нибудь клапаны для общественных страстей? — важно заметил Борис Собашников, высокий, немного надменный и манерный молодой человек, которому короткий китель, едва прикрывавший толстый зад, модные, кавалерийского фасона брюки, пенсне на широкой черной ленте и фуражка прусского образца придавали фатоватый вид. — Неужели порядочнее пользоваться ласками своей горничной или вести
за углом интригу с чужой женой? Что
я могу поделать, если
мне необходима женщина!
— А хотя бы? Одного философа, желая его унизит! посадили
за обедом куда-то около музыкантов. А он, садясь, сказал: «Вот верное средство сделать последнее место первым». И, наконец,
я повторяю: если ваша совесть не позволяет вам, как вы выражаетесь, покупать женщин, то вы можете приехать туда и уехать, сохраняя свою невинность во всей ее цветущей неприкосновенности.
— Ах, это очень приятно, — мило улыбнулся Ярченко и для чего-то еще раз крепко пожал Платонову руку. —
Я читал потом ваш отчет: очень точно, обстоятельно и ловко составлено… Не будете ли добры?..
За ваше здоровье!
— Что
за странная фантазия! — сказал Ярченко. — И это вы добровольно? Или… Простите,
я боюсь показаться вам нескромным… может быть, в это время… крайняя нужда?..
— А-а!
Я, кажется, начинаю понимать! — просиял Ярченко. — Наш новый друг, — извините
за маленькую фамильярность, — по-видимому, собирает бытовой материал? И, может быть, через несколько лет мы будем иметь удовольствие прочитать…
— Нет, не то, — возразила ласковым шепотом Тамара. — А то, что он возьмет вас
за воротник и выбросит в окно, как щенка.
Я такой воздушный полет однажды уже видела. Не дай бог никому. И стыдно, и опасно для здоровья.
— А Нинка говорит:
я, говорит, ни
за что с ним не останусь, хоть режьте
меня на куски… всю, говорит,
меня слюнями обмочил. Ну старик, понятно, пожаловался швейцару, а швейцар, понятно, давай Нинку бить. А Сергей Иваныч в это время писал
мне письмо домой, в провинцию, и как услышал, что Нинка кричит…
А
я скажу, что ею движет та же великая, неразумная, слепая, эгоистическая любовь,
за которую мы все называем наших матерей, святыми женщинами.
— Да нет, отчего же? — возразил репортер. —
Я сделаю самую простую и невинную вещь, возьму Пашу сюда, а если придется — так и уплачу
за нее. Пусть полежит здесь на диване и хоть немного отдохнет… Нюра, живо сбегай
за подушкой!
— Это не Лихонин, а
я его познакомил со всеми, — сказал Рамзес. —
Я его знаю
за вполне порядочного человеке и
за хорошего товарища.
— Вот так! Браво, студентик! Браво, браво, браво!.. Так его, хорошенько!.. В самом деле, что это
за безобразие! Вот он придет сюда, —
я ему все это повторю.
— Ну, оставь ее, голубчик. Что тебе? — возразила сладким голосом Женя и спрятала подушку
за спину Тамары.Погоди, миленький, вот
я лучше с тобой посижу.
— Господа, ей-богу,
я лучше уйду. К чему
я буду расстраивать ваш кружок? Оба мы были виноваты.
Я уйду. О счете не беспокойтесь,
я уже все уплатил Симеону, когда ходил
за Пашей.
— Да нет, черт побери,
я пойду и приволоку его сюда. Честное слово, они оба славные ребята — и Борис и Васька. Но еще молоды и на свой собственный хвост лают.
Я иду
за ними и ручаюсь, что Борис извинится.
—
Мне все равно.
Я его немножко знаю. Сначала будет кричать: «Кельнер, шампанского!», потом расплачется о своей жене, которая — ангел, потом скажет патриотическую речь и, наконец, поскандалит из-за счета, но не особенно громко. Да ничего, он занятный.
— Молчи, б…! — завопил исступленно актер и, схватив
за горло бутылку, высоко поднял ее над головой. — Держите
меня, иначе
я размозжу голову этой стерве. Не смей осквернять своим поганым языком…
— Ах, да не все ли равно! — вдруг воскликнул он сердито. — Ты вот сегодня говорил об этих женщинах…
Я слушал… Правда, нового ты ничего
мне не сказал. Но странно —
я почему-то, точно в первый раз
за всю мою беспутную жизнь, поглядел на этот вопрос открытыми глазами…
Я спрашиваю тебя, что же такое, наконец, проституция? Что она? Влажной бред больших городов или это вековечное историческое явление? Прекратится ли она когда-нибудь? Или она умрет только со смертью всего человечества? Кто
мне ответит на это?
Так именно
я и многие другие теоретизируем, сидя в своих комнатах
за чаем с булкой и с вареной колбасой, причем ценность каждой отдельной человеческой жизни — это так себе, бесконечно малое число в математической формуле.
И когда
я погляжу, погляжу на труд мужика или рабочего,
меня кидает в истерику от стыда
за мои алгебраические выкладки.
— Ну тебя в болото! — почти крикнула она. — Знаю
я вас! Чулки тебе штопать? На керосинке стряпать? Ночей из-за тебя не спать, когда ты со своими коротковолосыми будешь болты болтать? А как ты заделаешься доктором, или адвокатом, или чиновником, так
меня же в спину коленом: пошла, мол, на улицу, публичная шкура, жизнь ты мою молодую заела. Хочу на порядочной жениться, на чистой, на невинной…
— Люба, хочешь ты уйти отсюда со
мною? — спросил Лихонин и взял ее
за руку. — Но совсем, навсегда уйти, чтобы больше уже никогда не возвращаться ни в публичный дом, ни на улицу?
— Понятно, не сахар! Если бы
я была такая гордая, как Женечка, или такая увлекательная, как Паша… а
я ни
за что здесь не привыкну…
Потоку что
я берусь только исключительно
за дела совершенно чистые, в которых нет никаких сомнений.
— И вот
я взял себе
за Сарочкой небольшое приданое. Что значит небольшое приданое?! Такие деньги, на которые Ротшильд и поглядеть не захочет, в моих руках уже целый капитал. Но надо сказать, что и у
меня есть кое-какие сбережения. Знакомые фирмы дадут
мне кредит. Если господь даст, мы таки себе будем кушать кусок хлеба с маслицем и по субботам вкусную рыбу-фиш.
— О!
Я уже почти уверен, дражайший Иосиф Иванович, — воскликнул радостный Горизонт и слегка кончиками пальцев потрепал осторожно по коленке Венгженовского.Уж будьте покойны: если Горизонт
за что-нибудь взялся, то вы будете благодарить, как родного отца, ни более ни менее!
— А знаете что? — вдруг воскликнул весело Горизонт. —
Мне все равно:
я человек закабаленный.
Я, как говорили в старину, сжег свои корабли… сжег все, чему поклонялся.
Я уже давно искал случая, чтобы сбыть кому-нибудь эти карточки.
За ценой
я не особенно гонюсь.
Я возьму только половину того, что они
мне самому стоили. Не желаете ли приобрести, господин офицер?
По случаю такого приятного знакомства
я возьму по пятьдесят копеек
за штуку.
— Уговаривались, уговаривались!.. На тебе еще полтинник и больше никаких. Что это
за нахальство! А
я еще заявлю контролеру, что безбилетных возишь. Ты, брат, не думай! Не на такого напал!
— Что?! Под поезд?! А ты знаешь, что
за такие слова бывает?! Угроза действием! Вот
я сейчас пойду и крикну «караул!» и поверну сигнальную ручку, — и он с таким решительным видом схватился
за рукоятку двери, что кондуктор только махнул рукой и плюнул.
— Немедленно все вычистить! Чтобы блестело, как зеркало! Тебя Тимофей, кажется? Так ты
меня должен знать:
за мной труд никогда не пропадет. Чтобы блестело, как зеркало.
— Ах! Боже мой!
Я с вас не беру больших денег:
за всех четырех какая-нибудь паршивая тысяча рублей.
— Не будем торговаться из-за мелочей. Тем более что ни вы
меня, ни
я вас не обманываем. Теперь большой спрос на женщин. Что вы сказали бы, господин Горизонт, если бы
я предложила вам красного вина?
— Вот
я вам и предлагаю, господин Горизонт, — не найдется ли у вас невинных девушек? Теперь на них громадный спрос.
Я с вами играю в открытую.
За деньгами мы не постоим. Теперь это в моде. Заметьте, Горизонт, вам возвратят ваших клиенток совершенно в том же виде, в каком они были. Это, вы понимаете, — маленький разврат, в котором
я никак не могу разобраться…
— Ах! Что
за пустяки: скажем, тысячу. Но скажите, удастся ли
мне с ней справиться?
Я говорю, что
за всю мою жизнь только три сильных впечатления врезались в мою душу.
Первое — это когда
я еще девочкой видела, как кошка кралась
за воробьем, и
я с ужасом и с интересом следила
за ее движениями и
за зорким взглядом птицы.
— Именно!
Я вас очень люблю, Рязанов,
за то, что вы умница. Вы всегда схватите мысль на лету, хотя должна сказать, что это не особенно высокое свойство ума. И в самом деле, сходятся два человека, вчерашние друзья, собеседники, застольники, и сегодня один из них должен погибнуть. Понимаете, уйти из жизни навсегда. Но у них нет ни злобы, ни страха. Вот настоящее прекрасное зрелище, которое
я только могу себе представить!