Неточные совпадения
Девицы с некоторой гордостью рассказывали гостям о тапере, что он был в консерватории и шел все
время первым учеником, но так как он еврей и к
тому же заболел глазами,
то ему не удалось окончить курса.
Но во
время его отсутствия всезнающий Симеон с таинственным и даже несколько гордым видом успел сообщить своей тогдашней любовнице Нюре, а она шепотом, с ужасом в округлившихся глазах, рассказала подругам по секрету о
том, что фамилия мещанина — Дядченко и что он прошлой осенью вызвался, за отсутствием палача, совершить казнь над одиннадцатью бунтовщиками и собственноручно повесил их в два утра.
Он медленно оценивал всех женщин, выбирая себе подходящую и в
то же
время стесняясь своим молчанием.
Но чаще всего у него не было денег, и он просиживал около своей любовницы целыми вечерами, терпеливо и ревниво дожидаясь ее, когда Соньку случайно брал гость. И когда она возвращалась обратно и садилась с ним рядом,
то он незаметно, стараясь не обращать на себя общего внимания и не поворачивая головы в ее сторону, все
время осыпал ее упреками. И в ее прекрасных, влажных, еврейских глазах всегда во
время этих разговоров было мученическое, но кроткое выражение.
У
тех и у других считалось особенно приличным и светским танцевать как можно неподвижнее, держа руки опущенными вниз и головы поднятыми вверх и склоненными, с некоторым гордым и в
то же
время утомленным и расслабленным видом.
— Оставь меня в покое, Лихонин. По-моему, господа, это прямое и явное свинство —
то, что вы собираетесь сделать. Кажется, так чудесно, мило и просто провели
время,так нет, вам непременно надо, как пьяным скотам, полезть в помойную яму. Не поеду я.
Товарищи никогда не могли постигнуть, где он находил
время для занятий наукой, но
тем не менее все экзамены и очередные работы он сдавал отлично и с первого курса был на виду у профессоров.
— Ах, молодчинище! — радостно воскликнул Лихонин, которого восхищала в репортере какая-то особенная, ленивая, немногословная и в
то же
время самоуверенная небрежность. — Вы и со мной поделитесь коньяком?
Слова его меня обескуражили и в
то же
время окрылили.
Держась рукой за воображаемую цепочку и в
то же
время оскаливаясь, приседая, как мартышка, часто моргая веками и почесывая себе
то зад,
то волосы на голове, он пел гнусавым, однотонным и печальным голосом, коверкая слова...
А ведь ты сам знаешь, что дети — это самые первые, самые милые вралишки и в
то же
время самый искренний на свете народ.
Теперь очень нетрудно было убедить ее в
том, что ехать с ней вместе Горизонту представляет большую опасность для него и что лучше ей остаться здесь и переждать
время, пока дела у любовника не сложатся благоприятно.
Ровинская небрежно, но в
то же
время и пристально глядела вниз на эстраду и на зрителей, и лицо ее выражало усталость, скуку, а может быть, и
то пресыщение всеми зрелищами, какие так свойственны знаменитостям.
Вдруг, мгновенно, ее прелестные глаза наполнились слезами и засияли таким волшебным зеленым светом, каким сияет летними теплыми сумерками вечерняя звезда. Она обернула лицо к сцене, и некоторое
время ее длинные нервные пальцы судорожно сжимали обивку барьера ложи. Но когда она опять обернулась к своим друзьям,
то глаза уже были сухи и на загадочных, порочных и властных губах блестела непринужденная улыбка.
— Да, да, конечно, вы правы, мой дорогой. Но слава, знаменитость сладки лишь издали, когда о них только мечтаешь. Но когда их достиг —
то чувствуешь одни их шипы. И зато как мучительно ощущаешь каждый золотник их убыли. И еще я забыла сказать. Ведь мы, артисты, несем каторжный труд. Утром упражнения, днем репетиция, а там едва хватит
времени на обед — и пора на спектакль. Чудом урвешь часок, чтобы почитать или развлечься вот, как мы с вами. Да и
то… развлечение совсем из средних…
— Ах, боже мой, — нетерпеливо прервала Ровинская,когда я пела в Лондоне,
то в это
время за мной многие ухаживали, и я не постеснялась в избранной компании поехать смотреть самые грязные притоны Уайтчепля.
Женька вдруг отвернулась от нее, прижалась лицом к углу оконной рамы и внезапно расплакалась едкими, жгучими слезами — слезами озлобления и мести, и в
то же
время она говорила, задыхаясь и вздрагивая...
— А
то у меня был один учитель. Он какую-то арифметику учил, я не помню, какую. Он меня все
время заставлял думать, что будто бы я мужчина, а он женщина, и чтобы я его… насильно… И какой дурак! Представьте себе, девушки, он все
время кричал: «Я твоя! Я вся твоя! Возьми меня! Возьми меня!»
Деревья еще стояли зелеными, но в запахе воздуха, листьев и травы уже слегка чувствовался, точно издали, нежный, меланхолический и в
то же
время очаровательный запах приближающейся осени.
Любке почему-то показалось, что Лихонин на нее рассердился или заранее ревнует ее к воображаемому сопернику. Уж слишком он громко и возбужденно декламировал. Она совсем проснулась, повернула к Лихонину свое лицо, с широко раскрытыми, недоумевающими и в
то же
время покорными глазами, и слегка прикоснулась пальцами к его правой руке, лежавшей на ее талии.
Теперь, когда поездка, свежий воздух, утро и деловая, будничная, привычная обстановка почти совсем отрезвили его, он начал ощущать в душе смутное чувство какой-то неловкости, ненужности своего внезапного поступка и в
то же
время что-то вроде бессознательного раздражения и против самого себя и против увезенной им женщины.
Лихонин находился в
том одновременно расслабленном и приподнятом настроении, которое так знакомо каждому человеку, которому случалось надолго выбиться из сна. Он как будто бы вышел из пределов обыденной человеческой жизни, и эта жизнь стала для него далекой и безразличной, но в
то же
время его мысли и чувства приобрели какую-то спокойную ясность и равнодушную четкость, и в этой хрустальной нирване была скучная и томительная прелесть.
Он встал и пошел дальше, приглядываясь ко всему встречному с неустанным, обостренным и в
то же
время спокойным вниманием, точно он смотрел на созданный богом мир в первый раз.
Во
время пляски она пела, перебирая
то каблуками,
то носками козловых башмаков...
Это-то и была знакомая Лихонину баба Грипа,
та самая, у которой в крутые
времена он не только бывал клиентом, но даже кредитовался. Она вдруг узнала Лихонина, бросилась к нему, обняла, притиснула к груди и поцеловала прямо в губы мокрыми горячими толстыми губами. Потом она размахнула руки, ударила ладонь об ладонь, скрестила пальцы с пальцами и сладко, как умеют это только подольские бабы, заворковала...
Но старуха медлила. Топчась вокруг себя, она еле-еле поворачивалась к дверям и не спускала острого, ехидного, бокового взгляда с Любки. И в
то же
время она бормотала запавшим ртом...
И о чем бы он ни говорил, он всегда сводил монолог на самую прекрасную, самую плодородную, самую передовую, самую рыцарскую и в
то же
время самую обиженную страну — Грузию.
Коварная Александра успела уже за это
время сбегать к управляющему домом пожаловаться, что вот, мол, приехал Лихонин с какой-то девицей, ночевал с ней в комнате, а кто она,
того Александра не знает, что Лихонин говорит, будто двоюродная сестра, а паспорта не предъявил.
— А все же вы паспорт, господин Лихонин, непременно завтра же предъявите, — настойчиво сказал управляющий на прощанье. — Как вы человек почтенный, работящий, и мы с вами давно знакомы, также и платите вы аккуратно,
то только для вас делаю.
Времена, вы сами знаете, какие теперь тяжелые. Донесет кто-нибудь, и меня не
то что оштрафуют, а и выселить могут из города. Теперь строго.
На следующий день (вчера было нельзя из-за праздника и позднего
времени), проснувшись очень рано и вспомнив о
том, что ему нужно ехать хлопотать о Любкином паспорте, он почувствовал себя так же скверно, как в былое
время, когда еще гимназистом шел на экзамен, зная, что наверное провалится.
И тотчас же представлялась ему Любка, представлялась издалека, точно из туманной глубины
времен, неловкая, робкая, с ее некрасивым и милым лицом, которое стало вдруг казаться бесконечно родственным, давным-давно привычным и в
то же
время несправедливо, без повода, неприятным.
Надо сказать, что, идя в Ямки, Лихонин, кроме денег, захватил с собою револьвер и часто по дороге, на ходу, лазил рукой в карман и ощущал там холодное прикосновение металла. Он ждал оскорбления, насилия и готовился встретить их надлежащим образом. Но, к его удивлению, все, что он предполагал и чего он боялся, оказалось трусливым, фантастическим вымыслом. Дело обстояло гораздо проще, скучнее, прозаичнее и в
то же
время неприятнее.
Дальше упоминалось о
том, что расплата производится при помощи марок, которые хозяйка выдает проститутке по получении от нее денег, а счет заключается в конце каждого месяца, И наконец, что проститутка во всякое
время может оставить дом терпимости, даже если бы за ней оставался и долг, который, однако, она обязывается погасить на основании общих гражданских законов.
А также и о
том, что проститутка не должна позволять себе любовных ласк, будучи в пьяном виде или с пьяным мужчиною, а кроме
того, во
время известных отправлений.
Наконец дело с Эммой Эдуардовной было покончено. Взяв деньги и написав расписку, она протянула ее вместе с бланком Лихонину, а
тот протянул ей деньги, причем во
время этой операции оба глядели друг другу в глаза и на руки напряженно и сторожко. Видно было, что оба чувствовали не особенно большое взаимное доверие. Лихонин спрятал документы в бумажник и собирался уходить. Экономка проводила его до самого крыльца, и когда студент уже стоял на улице, она, оставаясь на лестнице, высунулась наружу и окликнула...
Она с наслаждением готова была пресмыкаться перед Лихониным, служить ему как раба, но в
то же
время хотела, чтобы он принадлежал ей больше, чем стол, чем собачка, чем ночная кофта.
Кроме
того, он был очень нетерпелив, несдержан, вспыльчив, скоро утомлялся, и тайная, обыкновенно скрываемая, но все возраставшая ненависть к этой девушке, так внезапно и нелепо перекосившей всю его жизнь, все чаще и несправедливее срывалась во
время этих уроков.
— Я ему тоже скажу, — прибавила она плачущим голосом, — что вы, вместо
того чтобы меня учить, только болтаете всякую чушь и
тому подобную гадость, а сами все
время держите руку у меня на коленях. А это даже совсем неблагородно. — И в первый раз за все их знакомство она, раньше робевшая и стеснявшаяся, резко отодвинулась от своего учителя.
Она была нерасчетлива и непрактична в денежных делах, как пятилетний ребенок, и в скором
времени осталась без копейки, а возвращаться назад в публичный дом было страшно и позорно. Но соблазны уличной проституции сами собой подвертывались и на каждом шагу лезли в руки. По вечерам, на главной улице, ее прежнюю профессию сразу безошибочно угадывали старые закоренелые уличные проститутки.
То и дело одна из них, поравнявшись с нею, начинала сладким, заискивающим голосом...
Со
временем и Коля рассказывал своим товарищам о
том, что его соблазнила его двоюродная тетка — светская молодая дама.
Надо сказать, что в
то отдаленное
время, о котором идет речь, закрытые заведения — мужские пансионы и мужские институты, а также кадетские корпуса — представляли из себя какие-то тепличные рассадники.
Да и
то надо сказать, разве Коля, подобно большинству его сверстников, не видал, как горничная Фрося, такая краснощекая, вечно веселая, с ногами твердости стали (он иногда, развозившись, хлопал ее по спине), как она однажды, когда Коля случайно быстро вошел в папин кабинет, прыснула оттуда во весь дух, закрыв лицо передником, и разве он не видал, что в это
время у папы было лицо красное, с сизым, как бы удлинившимся носом, и Коля подумал: «Папа похож на индюка».
Конечно, все мужчины испытывали эту первоначальную tristia post coitus, но это великая нравственная боль, очень серьезная по своему значению и глубине, весьма быстро проходит, оставаясь, однако, у большинства надолго, иногда на всю жизнь, в виде скуки и неловкости после известных моментов. В скором
времени Коля свыкся с нею, осмелел, освоился с женщиной и очень радовался
тому, что когда он приходил в заведение,
то все девушки, а раньше всех Верка, кричат...
Этот пожилой, степенный и величественный человек, тайный продавец казенных свечей, был очень удобным гостем, потому что никогда не задерживался в доме более сорока минут, боясь пропустить свой поезд, да и
то все
время поглядывал на часы. Он за это
время аккуратно выпивал четыре бутылки пива и, уходя, непременно давал полтинник девушке на конфеты и Симеону двадцать копеек на чай.
Принесли вино. Тамара выклянчила, кроме
того, пирожных. Женька попросила позволения позвать Маньку Беленькую. Сама Женька не пила, не вставала с постели и все
время куталась в серый оренбургский платок, хотя в комнате было жарко. Она пристально глядела, не отрываясь, на красивое, загоревшее, ставшее таким мужественным лицо Гладышева.
— Да что же вы ругаетесь! — бурчал Петров, не поднимая глаз. — Ведь я вас не ругаю. Зачем же вы первая ругаетесь? Я имею полное право поступить, как я хочу. Но я провел с вами
время, и возьмите себе. А насильно я не хочу. И с твоей стороны, Гладышев…
то бишь, Солитеров, совсем это нехорошо. Я думал, она порядочная девушка. а она все лезет целоваться и бог знает что делает…
Когда он, наконец, совсем овладел этим искусством,
то долгое
время оно служило для него своего рода приятной и занимательной атлетической игрой.
И производил он свои манипуляции с таким же спокойствием, с каким гуртовщик или ветеринар осматривают в день несколько сотен голов скота, с
тем хладнокровием, какое не изменило ему дважды во
время обязательного присутствия при смертной казни.
Разве вы не обращали внимания, что за все
время нашего знакомства я никогда не позволила себе не
то что ударить вас, но даже обратиться к вам с грубым словом…
В редких случаях, когда очень богатый и знатный господин — по-русски это называется один «карась», а у нас Freier, — когда он увлечется вами, — ведь вы такая красивая, Тамарочка, (хозяйка поглядела на нее туманными, увлажненными глазами), —
то я вовсе не запрещаю вам провести с ним весело
время, только упирать всегда на
то, что вы не имеете права по своему долгу, положению und so weiter, und so weiter… Aber sagen Sie bitte [И так далее, и так далее…