Неточные совпадения
— А все-таки мой совет вам: вы
эту девицу лучше сплавьте куда-нибудь заблаговременно. Конечно, ваше
дело, но как хороший знакомый — предупреждаю-с.
— Вы как хотите, господа,
это дело вашего личного взгляда, но я принципиально ухожу вместе
с Борисом. Пусть он там неправ и так далее, мы можем выразить ему порицание в своей интимной компании, но раз нашему товарищу нанесли обиду — я не могу здесь оставаться. Я ухожу.
— А в самом
деле, — сказала Женя, — берите Любку.
Это не то, что я. Я как старая драгунская кобыла
с норовом. Меня ни сеном, ни плетью не переделаешь. А Любка девочка простая и добрая. И к жизни нашей еще не привыкла. Что ты, дурища, пялишь на меня глаза? Отвечай, когда тебя спрашивают. Ну? Хочешь или нет?
Ему приходилось удовлетворять и садические и мазохические наклонности своих клиентов, а иногда обслуживать и совсем противоестественные половые извращения, хотя, надо сказать, что за последнее он брался только в редких случаях, суливших большую несомненную прибыло Раза два-три ему приходилось отсиживать в тюрьме, но
эти высидки шли ему впрок: он не только не терял хищнического нахрапа и упругой энергии в
делах, но
с каждым годом становился смелее, изобретательнее и предприимчивее.
— Ах, Захар! Опять «не полагается»! — весело воскликнул Горизонт и потрепал гиганта по плечу. — Что такое «не полагается»? Каждый раз вы мне тычете
этим самым своим «не полагается». Мне всего только на три
дня. Только заключу арендный договор
с графом Ипатьевым и сейчас же уеду. Бог
с вами! Живите себе хоть один во всех номерах. Но вы только поглядите, Захар, какую я вам привез игрушку из Одессы! Вы таки будете довольны!
После приезда, на другой
день, он отправился к фотографу Мезеру, захватив
с собою соломенную девушку Бэлу, и снялся
с ней в разных позах, причем за каждый негатив получил по три рубля, а женщине дал по рублю. Снимков было двадцать. После
этого он поехал к Барсуковой.
— Кажется, мадам Барсукова, мы
с вами не в первый раз имеем
дело. Обманывать я вас не буду и сейчас же ее привезу сюда. Только прошу вас не забыть, что вы моя тетка, и в
этом направлении, пожалуйста, работайте. Я не пробуду здесь, в городе, более чем три
дня.
Все поглядели по направлению ее руки. И в самом
деле, картина была довольно смешная. Сзади румынского оркестра сидел толстый, усатый человек, вероятно, отец, а может быть, даже и дедушка многочисленного семейства, и изо всех сил свистел в семь деревянных свистулек, склеенных. вместе. Так как ему было, вероятно, трудно передвигать
этот инструмент между губами, то он
с необыкновенной быстротой поворачивал голову то влево, то вправо.
— Давно. Помнишь, когда у нас были студенты? Еще они затеяли скандал
с Платоновым? Тогда я в первый раз узнала об
этом. Узнала
днем.
В
дни голодовок, — а ему приходилось испытывать их неоднократно, — он приходил сюда на базар и на жалкие,
с трудом добытые гроши покупал себе хлеба и жареной колбасы.
Это бывало чаще всего зимою. Торговка, укутанная во множество одежд, обыкновенно сидела для теплоты на горшке
с угольями, а перед нею на железном противне шипела и трещала толстая домашняя колбаса, нарезанная кусками по четверть аршина длиною, обильно сдобренная чесноком. Кусок колбасы обыкновенно стоил десять копеек, хлеб — две копейки.
— Да
это и неважно! — горячо вступился Соловьев.Если бы мы имели
дело с девушкой интеллигентной, а еще хуже полуинтеллигентной, то из всего, что мы собираемся сделать, вышел бы вздор, мыльный пузырь, а здесь перед нами девственная почва, непочатая целина.
Денег не жалко —
это правда, я согласен
с Лихониным, но ведь такое начало трудовой жизни, когда каждый шаг заранее обеспечен, не ведет ли оно к неизбежной распущенности и халатности и в конце Концов к равнодушному пренебрежению к
делу.
Он вообще нередко бывал в
этих местах, но никогда ему не приходилось идти туда
днем, и по дороге ему все казалось, что каждый встречный, каждый извозчик и городовой смотрят на него
с любопытством,
с укором или
с пренебрежением, точно угадывая цель его путешествия.
— О, конечно, ваше
дело, молодой студент, — и дряблые щеки и величественные подбородки Эммы Эдуардовны запрыгали от беззвучного смеха. — От души желаю вам на любовь и дружбу, но только вы потрудитесь сказать
этой мерзавке,
этой Любке, чтобы она не смела сюда и носа показывать, когда вы ее, как собачонку, выбросите на улицу. Пусть подыхает
с голоду под забором или идет в полтинничное заведение для солдат!
— Ах, ну
это дело другого рода, — сладко, но все-таки
с недоверием пропела экономка. — Потрудитесь перевернуть страничку и посмотрите, каков счет вашей возлюбленной.
Наконец
дело с Эммой Эдуардовной было покончено. Взяв деньги и написав расписку, она протянула ее вместе
с бланком Лихонину, а тот протянул ей деньги, причем во время
этой операции оба глядели друг другу в глаза и на руки напряженно и сторожко. Видно было, что оба чувствовали не особенно большое взаимное доверие. Лихонин спрятал документы в бумажник и собирался уходить. Экономка проводила его до самого крыльца, и когда студент уже стоял на улице, она, оставаясь на лестнице, высунулась наружу и окликнула...
Так как он знал, что им все равно придется оставить их мансарду,
этот скворечник, возвышавшийся над всем городом, оставить не так из-за тесноты и неудобства, как из-за характера старухи Александры, которая
с каждым
днем становилась все лютее, придирчивее и бранчивее, то он решился снять на краю города, на Борщаговке, маленькую квартиренку, состоявшую из двух комнат и кухни.
С учением
дело шло очень туго. Все
эти самозванные развиватели, вместе и порознь, говорили о том, что образование человеческого ума и воспитание человеческой души должны исходить из индивидуальных мотивов, но на самом
деле они пичкали Любку именно тем, что им самим казалось нужным и необходимым, и старались преодолеть
с нею именно те научные препятствия, которые без всякого ущерба можно было бы оставить в стороне.
— То я!
Это совсем другое
дело. Он взял меня, вы сами знаете, откуда. А она — барышня невинная и благородная.
Это подлость
с его стороны так делать. И, поверьте мне, Соловьев, он ее непременно потом бросит. Ах, бедная девушка! Ну, ну, ну, читайте дальше.
Должно быть, в конце концов Симановский,
этот загадочный человек, такой влиятельный в своей юношеской среде, где ему приходилось больше иметь
дело с теорией, и такой несуразный, когда ему попался практический опыт над живой душой, был просто-напросто глуп, но только умел искусно скрывать
это единственное в нем искреннее качество.
Рассказала она также
с большими подробностями и о том, как, очутившись внезапно без мужской поддержки или вообще без чьего-то бы ни было крепкого постороннего влияния, она наняла комнату в плохонькой гостинице, в захолустной улице, как
с первого же
дня коридорный, обстрелянная птица, тертый калач, покушался ею торговать, даже не спрося на
это ее разрешения, как она переехала из гостиницы на частную квартиру, но и там ее настигла опытная старуха сводня, которыми кишат дома, обитаемые беднотой.
— Нет. Зачем же занята? Только у нее сегодня весь
день болела голова: она проходила коридором, а в
это время экономка быстро открыла дверь и нечаянно ударила ее в лоб, — ну и разболелась голова. Целый
день она, бедняжка, лежит
с компрессом. А что? или не терпится? Подождите, минут через пять выйдет. Останетесь ею очень довольны.
— Тоже
дело нашел, — лениво и презрительно отозвался староста. — На
это дело ночь есть… Иди, иди, кто ж тебя держит. А только как начнем работать, тебя не будет, то нонешняй
день не в счет. Возьму любого босяка. А сколько он наколотит кавунов, — тоже
с тебя… Не думал я, Платонов, про тебя, что ты такой кобель…
— Ты меня извини, Женечка, я сейчас должен обедать, — сказал он, — так, может быть, ты пойдешь вместе со мной и расскажешь, в чем
дело, а я заодно успею поесть. Тут неподалеку есть скромный кабачишко. В
это время там совсем нет народа, и даже имеется маленькое стойлице вроде отдельного кабинета, — там нам
с тобой будет чудесно. Пойдем! Может быть, и ты что-нибудь скушаешь.
Как-то
днем он долго гулял
с Веркой по Княжескому саду. Уже сильно опустошенный осенью,
этот чудесный старинный парк блистал и переливался пышными тонами расцветившейся листвы: багряным, пурпуровым, лимонным, оранжевым и густым вишневым цветом старого устоявшегося вина, и казалось, что холодный воздух благоухал, как драгоценное вино. И все-таки тонкий отпечаток, нежный аромат смерти веял от кустов, от травы, от деревьев.
Пьяное, кровавое, безобразное побоище продолжалось часа три, до тех пор, пока наряженным воинским частям вместе
с пожарной командой не удалось, наконец, оттеснить и рассеять озверевшую толпу. Два полтинничных заведения были подожжены, но пожар скоро затушили. Однако на другой же
день волнение вновь вспыхнуло, на
этот раз уже во всем городе и окрестностях. Совсем неожиданно оно приняло характер еврейского погрома, который длился
дня три, со всеми его ужасами и бедствиями.